Во внутреннем дворе Башни звенели шпоры, бряцало оружие. В тисках мундира командир отряда глянул по сторонам, дополнил некоторыми мелочами свою экипировку и вышел из комнаты. Царапая шпорами камни, он спустился с террасы. Все было как всегда, если бы в руки не попала записка с предсказанием о дальнейшей участи Башни.
«Глупости… — думал он, упрямо цепляясь за здравый смысл, — все может быть, но чтобы за считанные минуты Башня могла исчезнуть… в зловонии негашеной извести и кипящей смолы, как там написано…» — Прихрамывая, он перешел через двор, размышляя об этом и о том, о чем может думать старый солдат. По натуре он был смелым солдатом с твердым, как камень сердцем, но дождь и его сводил с ума. В дождливые дни он запирался в пристройке к флигелю и лежал лицом к стене, стараясь подавить растущую тоску, или читал детские книги, заполняя пустоту своего одиночества, не имеющего ни начала, ни конца. Некстати вспомнился сон. Ему приснилось, что он обмочился, как в детстве. Такое с ним бывало. Во сне он просыпал, вставал, шел к горшку и, не найдя горшка, писал в угол. Так ему казалось, но на самом деле он писал в постель. Ощупав простыню под собой, он посмотрел по сторонам и не узнал комнату. Как в аквариуме плавали вещи, какие-то водоросли, японские золотые рыбки, бабочки, заводная кукла, книги. Кожа покрылась мурашками и налетом плесени. Боясь оступиться или попасть в омут, он осторожно поплескался в воде.
Дверь приоткрылась и в комнату заглянула девочка 13 лет, вся в рыжих завитках и с крылышками.
Какое-то время, закусив губы, девочка в замешательстве следила за ним.
Старик совсем спятил. Он принимал пустые стулья за людей, которые умерли сто лет назад, ощупывал воздух и говорил на разных языках каким-то дребезжащим, расстроенным голосом, вдруг залился слезами, оплакивая какую-то Афелию. Он говорил с ней, как с живой, спрашивал у нее о мертвых, обо всех, кого мог вспомнить.
— Дедушка, что ты делаешь?.. — спросила его девочка.
— Ничего… — сказал он, продолжая плескаться в воде и вздыхать неведомо отчего, потом он заплыл в книжный шкаф и стал выбрасывать оттуда книги, письма. — Все это мусор… столько лет я забивал себе голову всякой дрянью… а счастье — вот оно… — он нырнул на дно и пополз, царапая живот о песок и камни. На миг девочка потеряла его из виду и испуганно вздрогнула, когда он вынырнул с заводной куклой в руках. — Это тебе… — Он коротко и хрипло всхлипнул и уплыл на террасу, где его и нашел слуга, укрытого каким-то мокрым тряпьем, нагого и жалкого. Слуга с трудом привел его в чувство…
Подняв глаза, командир отряда посмотрел на серое, обвисшее небо и гарцующего на нем офицера.
«Красив, ничего не скажешь…»
Офицер отличался изяществом. Глаза с поволокой, профиль, как на греческих геммах. Все это досталось ему от Старика. Он был его внебрачным сыном и давно мечтал о таком дне, с трудом сдерживал нетерпение. Молодость жила в нем. Она играла в глазах, цвела на щеках. Его возбуждение передавалось кобыле, которая копытила землю.
Минуту или две командир отряда смотрел на молодого офицера со смешанным чувством счастья и зависти, потом окинул взглядом все свое войско, в котором царило будничное оживление. Офицеры приводили в порядок амуницию и поглядывали на южные ворота Башни с честной готовность умереть, правда не очевидной, так как некоторые лица вдруг искривляла паническая улыбка, а в испуганно расширяющихся зрачках можно было увидеть все что угодно.
На миг у командира отряда перехватило дыхание, сердце как будто остановилось, однако, он справился с волнением и низким и зычным голосом объявил общее построение…
Если обитатели Башни встретили субботу в волнении и сборах, то горожане восприняли чрезвычайное положение, как вполне естественную и сносную жизнь и вели себя, как обычно, не выбиваясь из колеи, ими же самими сотворенную. Они спали. Сон освобождал их от всяких хлопот.
Сдвинув гардины, Тирран взглянул на город. Сырой воздух стелился серо-грязным облаком над унылыми домами, что-то доделывал, перестраивал. От Башни остался один безучастный и одинокий флигель, прибежище Старика. Тирран подумал, что спит. Почти пять минут он простоял у окна, не шевелясь, как будто побывал за порогом смерти, и вернулся. Тишину спящих улиц нарушил гудок утренней кукушки и шаги одинокого прохожего, который волочил за собой распухший от книг чемодан, обмотанный веревкой. Он приехал в город учиться на еврея и направлялся к дому с террасой, затянутой проволочной сеткой.
Читать дальше