Хаим Поток - Избранник

Я ухмыльнулся.

— Не сердишься больше? — спросил он.

— Нет, не сержусь. Надеюсь только, что глаз заживет как следует.

— Я тоже на это очень надеюсь, — сказал он порывисто. — Поверь мне.

— Кстати, а что это был за раввин на скамейке? Это ваш тренер или что-то вроде этого?

Дэнни Сендерс рассмеялся:

— Это один из учителей в нашей ешиве. Мой отец посылает его с нами — проследить, чтобы мы не соприкасались слишком тесно с вами, апикойрсим.

— Слушай, я очень сердит на тебя за эти штучки с апикойрсим. Зачем ты говоришь своей команде такие вещи?

— Извини. Только так мы можем сплотить команду. Я объяснил своему отцу, что вы лучшая команда в округе и что наш долг — побить вас, апикойрсим, именно в том, в чем вы лучше всех. Как-то так.

— Ты и впрямь убедил своего отца сказать это?

— Да.

— А если бы вы проиграли?

— Не хочу об этом даже думать. Не знаешь ты моего отца.

— Получается, вы просто обязаны были нас победить.

Он взглянул на меня, и я видел, что он о чем-то задумался. В глазах его появился холодный блеск. «Именно так», — сказал он наконец. Казалось, он нашел что-то, что давно уже искал.

— Именно так, — повторил он.

— Что он читал все это время?

— Кто?

— Раввин.

— Не знаю. Книгу по закону или что-то в этом духе.

— Я решил, что, наверно, это одна из книг твоего отца.

— Мой отец не пишет книг. Он много читает, но ничего не пишет. Он говорит, что слова извращают подлинные чувства. Да и говорить-то много он не любит. То есть, конечно, он достаточно говорит, когда мы изучаем Талмуд. Но сверх того — очень мало. Он сказал мне однажды, что его желание — чтобы все говорили молча.

— Говорили молча?

— Я тоже не понимаю, — пожал плечами Сендерс. — Но он так сказал.

— Интересный он человек, твой отец.

Он посмотрел на меня.

— Да, — ответил он, и в глазах его мелькнул тот же холодный блеск.

Дэнни начал рассеянно крутить один из своих пейсов. Мы долго сидели молча. Он был поглощен чем-то. Наконец он поднялся:

— Уже поздно. И мне пора.

— Спасибо, что пришел проведать.

— Завтра увидимся.

— Обязательно.

Он по-прежнему казался отстраненным. Я смотрел, как он медленно идет по проходу и выходит из палаты.

Через несколько минут пришел мой отец. Он выглядел еще хуже, чем вчера. Щеки ввалились, глаза покраснели, и все лицо приобрело пепельный оттенок. Он ужасно кашлял, но продолжал твердить мне о простуде. Усевшись на кровать, он рассказал мне, как разговаривал по телефону с доктором Снайдменом:

— Он осмотрит твой глаз в пятницу утром, и, возможно, к вечеру ты сможешь вернуться домой. Я приеду забрать тебя после уроков.

— Прекрасно!

— Еще он сказал, что тебе нельзя будет читать дней десять. После этого он сможет определить, что там с рубцовой тканью.

— Здорово будет выбраться из больницы, — ответил я. — Я вчера прогулялся немного по коридору и видел людей на улицах.

Отец взглянул на меня и ничего не сказал.

— Хотел бы я быть там, с ними. Завидую тому, как они свободно ходят. Не понимают своего счастья.

— Никто не понимает своего счастья до тех пор, пока не делается несчастным, — спокойно сказал отец. — Так уж устроен свет.

— Как хорошо будет снова оказаться дома. И не придется встречать здесь субботу.

— Мы чудесно встретим субботу вдвоем. Тихо посидим, попьем чай, поговорим без помех.

Он опять ненадолго закашлялся и поднес платок к губам. Потом снял очки и протер глаза. Снова надел их и уселся на кровати, глядя на меня. Он выглядел таким усталым и бледным, словно все силы покинули его.

— Я не сказал тебе, аба. Дэнни Сендерс сегодня приходил.

Казалось, для моего отца это не было неожиданностью.

— А-а, — отозвался он. — И как?

— Он отличный парень. Он мне нравится.

— Вот как? Значит, он тебе вдруг понравился?

Отец улыбался.

— Что он тебе сказал? — спросил он.

Я пересказал ему весь наш разговор с Дэнни Сендерсом, как я его запомнил. Пока я рассказывал, он снова закашлялся, да так, что его худое тело согнулось пополам и все затряслось. Я остановился и беспомощно смотрел на него. Откашлявшись, он вытер глаза и губы и попросил продолжать. Когда я дошел до того места, что Дэнни хотел меня прикончить, его глаза широко раскрылись, но он не стал меня прерывать. Когда же я рассказал о фотографической памяти Дэнни, он кивнул, как будто речь шла о чем-то ему хорошо известном. Когда я постарался как можно лучше изложить ему наши рассуждения о том, чем мы хотим заниматься в жизни, он снисходительно улыбнулся. А когда я дошел до того момента, как Дэнни Сендерс сказал своей команде, что они должны прикончить нас, апикойрсим, в глазах его появилось то же отстраненное выражение, которое раньше я замечал в глазах Дэнни Сендерса. Затем мой отец кивнул.