Дэвид Гудис - Любимая женщина Кэссиди

— Ну, все в твоих руках, — продолжал Хейни. — Можешь уладить так или иначе.

— Что уладить?

— Ситуацию.

— Нет никакой ситуации, — сказал Кэссиди. — Нет вопроса. По крайней мере, с моей стороны.

— Ошибаешься. Ты даже не представляешь, как ошибаешься. Я тебе говорю, ты вляпался в кучу неприятностей.

Это просто разговор, не имеющий никакого значения, сказал себе Кэссиди. Но опасения охватили его, не отступали, и он услыхал свой собственный вопрос:

— Каких неприятностей?

— Самых что ни на есть паршивых, — заявил Хейни. — Когда женщина начинает тебя ненавидеть. Когда у нее на тебя настоящий зуб. Вот я сижу в одной комнате с Милдред. Она сидит на кровати. Разговаривает вслух, как будто одна в комнате и рассуждает сама с собой. Начинает по-всякому тебя обзывать...

— Это не важно, — оборвал его Кэссиди и ухмыльнулся. — Я выслушал от нее все прозвища, какие есть в словаре.

— Ты не слышал того, что я слышал, — возразил Хейни серьезным, почти торжественным тоном. — Говорю тебе, Джим, она серьезно намерена испортить тебе жизнь. По-настоящему испортить.

Кэссиди все еще ухмылялся, отбрасывая опасения. Это удалось, и он беззаботно полюбопытствовал:

— Что она замышляет?

— Не знаю. Она своих планов не разглашает. Но очень много говорит о тебе и о той маленькой костлявой девчушке Дорис.

С лица Кэссиди пропала ухмылка.

— О Дорис? — Руки стиснули руль. — Я одно знаю наверняка. Милдред лучше дважды подумать, прежде чем попробовать обидеть Дорис.

— Милдред не из тех, кто думает дважды. Это дикая, злобная...

— Нечего мне рассказывать, — оборвал его Кэссиди. — Знаю, что она собой представляет.

— Знаешь? А может, и нет. Может, я ее знаю получше тебя. — Хейни вытащил изо рта сигару, отвел ее в сторону и осмотрел. — Милдред бьет сильно. Это настоящий кулачный боец. Может много вреда причинить.

— И это знаю. Расскажи что-нибудь новенькое.

— Она рвется размазать тебя, заставить ползать на брюхе. Вот чего она хочет. Увидеть, как ты ползаешь. Она добьет тебя до конца. А что сделает с Дорис, мне страшно подумать. Кэссиди неотрывно смотрел на бегущую широкую белую бетонную дорогу.

— Пожалуй, на это я не куплюсь. Если ты ведешь игру в покер, Хейни, я не играю.

— Это не покер. Я все карты перед тобой открываю. Знаешь ведь, как я хочу Милдред. Умираю медленной смертью, потому что не могу ее получить. По-моему, у меня есть единственный способ ее завоевать.

— Вот этого я как раз не пойму, — признался Кэссиди. — Эта женщина распаляет тебя, ты ее хочешь больше всего на свете. А сам сидишь здесь и уговариваешь меня к ней вернуться.

— Я этого не говорю.

— Ты чертовски ясно сообщил о ее желании меня вернуть.

— Ползком, — добавил Хейни. — Я сказал, она только этого хочет. Не тебя. Ты ей не нужен. Ей не терпится видеть одно. Видеть, как ты ползешь к ней на брюхе. Чтобы она могла разбежаться, врезать тебе ногой по морде и послать ползти дальше. Она хочет только расплаты.

— Ну и отлично. Знаешь, когда она ее получит? Когда Атлантический океан пересохнет.

Но Хейни в зеркале заднего обзора покачал головой:

— Она ее получит, Джим. Она такая. Найдет способ получить именно то, чего хочет.

— И что же я должен делать?

— Облегчи себе жизнь. — Хейни подался вперед, зашептал густым, маслянистым шепотом: — Ради себя самого. А если тебе действительно дорога эта девушка, Дорис, то ради нее.

— Говори, Хейни. Просто скажи.

— Ладно. — Шепот стал громче, еще маслянистей. — Говорю, тебе надо вернуться к Милдред. Но возвращайся не как мужчина — как червяк. На коленях, на брюхе, ползком. А когда она вышвырнет тебя за дверь, все кончится. Она расплатится, все развеется.

В этот самый момент навстречу автобусу вылетел огромный оранжево-белый грузовик. Автобус поднимался на холм, грузовик поворачивал на вершине холма и слишком широко развернулся. Когда автобус вынырнул снизу, грузовик вильнул к обочине. Казалось, машинам не разминуться. Автобус как бы содрогнулся и съежился, а потом грузовик мелькнул мимо, и все обошлось.

— Конец, — пробормотал Кэссиди.

— Джим!

— Я здесь. Слушаю.

— Ну как?

В ответ Кэссиди рассмеялся. Смех был натужным, сухим, с кислым привкусом.

— Не смейся, Джим. Пожалуйста, не смейся. — Хейни опять держал в руках фляжку и выпивал. — Ты должен это сделать, Джим. Ничего больше ты сделать не можешь. Если ты это не сделаешь...

— Господи Иисусе, заткнись же, наконец!

Хейни глотнул еще.