В. Коваленко - Внук кавалергарда

Я выдохнул и шомором вылез на воздух. Дядька ходил вокруг новенькой машины и только крякал, допытываясь у меня:

— Ты не знаешь, кто разбил ее? — сам же отвечал: — должно быть, хахали твоей невесты Любы. Я вот все расскажу Нинке.

— А я тете Тоне, как ты с женой дарителя хряков целовался, — одарил я его святой улыбкой.

— Каких хряков? — уставился он на меня.

— Так ты с лысеньким мужиком за подаренным поросенком ездил и там машину и разбил, — намеренно умалчивая о соседском заборе, напомнил я ему.

— Что-то я припоминаю, — щуря глаза, сказал он и бросился к машине. — Точно! — вытаскивая за ноги подохшего поросенка, злорадно прошипел он и поволок поросенка в кювет, на обочину, — он что, мне его мертвого подсунул, чтоб я, значит, по дороге его выбросил, — гадал он, силясь вспомнить подробности того утра.

Шурша шинами по гальке и весело подтрунивая друг над дружкой, навстречу нам ехали мальчишки-велосипедисты с большими сумками на руле. Самый маленький из гонщиков, что-то крикнув остальным, остановился напротив нас. Его закрытая дерматиновая сумка была как живая, она тонко визжала и яростно билась.

Дядя Ваня, хохотнув, поинтересовался:

— Что, кроликов везешь?

Мальчуган, хлопая ладошкой по сумке, покривился:

— Сусликов, — нехотя ответил он. — Суслики в сумке дрались.

— А что, в Ивановке есть нечего, что сусликов везешь!

— В какой Ивановке, — возмутился пацан, — читай, — указал он рукой на прибитый к столбу у дороги жестяной указатель и сам же, морщась, прочитал. Деревня Алексеевка, ясно? А в Алексеевке все есть: и мясо, и молоко, — крикнул он, залезая под рамку велосипеда. — А Ивановка километров двадцать отсюдова, — отъезжая, так же прокричал он.

— Так куда мы с тобой заехали с похмелья? То-то я никого там не узнал, — сказал дядя Ваня, уставившись удавом на меня.

— Это ты в деревню завез, — обиженно ответил я, садясь в машину.

Некоторое время он ехал молча, потом оскалился:

— А ты вторую жену собрался в Алексеевке брать, даже запой устроили. Хорошо, что еще шею не намылили, родственнички. Дохлых поросят дарят, мать иху… Нет, надо пить бросать, — покачав головой, просипел он тихо.

— Персидский мудрец, — гордо сообщил я, прочитав четверостишие.

— Ясное дело, дурак такое не напишет, — согласился дядька. — Ты лучше посмотри за моим сиденьем, в кармашке, бутылку самогона, я дня два назад там ее заныкал, а то, не дай бог, опять забуду, как в субботу. А сегодня, кстати, какой день? — спохватился он, косясь на меня.

— С утра вроде бы пятница была, — ответил я с улыбкой.

— Мать твою, — взвыл он, — неделю пропьянствовали. Теперь опять конфеты покупать и справку у врачихи клянчить. Ведь зарекался не пить, — бичевал он себя нещадно, прихлопывая ладонями по рулю.

— Вам, задрипанным художникам, хорошо в мастерской, от выработки работаете, пришел на работу — не пришел, потом наверстаешь, нарисуешь белиберду. А у нас почти нормированный рабочий день. Вот это и плохо, — разговаривал он сам с собой, вытряхивая папироску из пачки. — Наливай, че сидишь, кукуешь, на ходу пить будем, — подхлестнул он меня, закуривая.

— Ты же решил бросать, — подкузьмил я ему.

— А-а, с вами бросишь, — в сердцах отмахнулся он.

Мы еще не знали, что нас разыскивает милиция. Наши женушки, спохватившись, так и написали в заявлении:

«Неделю назад выехали в неизвестном направлении и пропали дядька с племянником. Особые приметы — один обут в тапочки, второй — в галоши на босу ногу».

А мы ехали домой. Ехали, похмелившиеся и умиротворенные. И я вспомнил дядькину песню и тихонько ее запел:

— Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманами…

Дядя Ваня слушал, слушал мое бормотание и заорал во весь голос, как на свадьбе, косясь вприщур на меня:

— В изголовье поставьте упавшую с неба звезду, а по стелите мне степь…

Этот пригородный поезд зэки прозвали бичевозом, торгаши и спекулянты — барыгой, молодежь — пятьсот-веселым. Отправлялся он со станции Оренбург на границу с Куйбышевской областью, шел долго, останавливаясь возле каждой деревеньки. А мог остановиться для чего-то в степи, постоять минут пять, подумать и тронуться дальше. Такой уж был поезд, с причудой, со своим куражом. Со станции Оренбург отправлялся он в свой упрощенный вояж так же упрощенно или, скорее всего, оригинально для поезда. Так отправляется повозка с постоялого двора.