В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Станция Сорочинская на подходе, ну, пошли, повивальная бабка, собираться.

— Вот, всю жизнь был хирургом, а в пятьсот-веселом стал акушером. Роженице больше соков и отдыха, — крикнул он, уходя, отцу ребенка, разом как-то захмелевший.

— Как вас зовут? — крикнул адмиралу отец новорожденного.

— Юра! — ответила жена адмирала, заталкивая мужа в свой отсек.

— Мы так сына назовем!

Молодые парни в отсеке взялись помогать собираться адмиралу и гурьбой с вещами пошли на выход. Поставив чемоданы и сумки на перрон, они, прощаясь, долго трясли адмиральскую руку, как всегда при скором прощании говоря обыденную нелепость:

— Не забудьте этот рейс!

И поезд тронулся. Они на ходу запрыгнули в него.

Во всех окнах вагона виднелись провожающие лица. Даже драчливые девчонки прощались с ним. И старик моргал ресницами в окно.

Адмирал заметил в первом окне счастливого отца с новорожденным и долго махал им фуражкой:

— Счастливого пути тебе, тезка.

А пятьсот-веселый набирал скорость. Пятьсот-веселый шел дальше по веселому маршруту Оренбуржья.

На заводском конвейере горб ломать — не малина. Тошниловка, а не работа. Впору волком взвыть от однообразия и духовной серости. А со смены в общагу придешь, в клоповник поганый, и от тоски не знаешь, куда себя деть. Если деньги водятся, то полбеды… В кабаке свет приглушенный, музыка ненавязчивая и шлюхи пиявочно-алчные.

А денег нет, смотри по телику съезд народных депутатов. Бесплатно. До одурения.

Витька Брылев первый год, как с армии вернулся, шибко идейным был. В библиотеку записался, регулярно, почти бегом, комсомольские взносы платил, на всяких собраниях справедливые пузыри пускал. Все за работяг ратовал. А на второй год — как отшептали.

Семьсот рублей, что за год на сберкнижку собственным горбом нагреб, за три дня в кабаке спустил. А жить-то дальше надо, а есть в первую очередь.

И тут пошло и поехало не хуже, чем на конвейере.

На Витьку Брылева снизошло творческое вдохновение. Наловчился он из толстой резины всякие художественные фиговины создавать. Там бабу с шикарной грудью или козла с витыми рогами. Но такое творчество большим спросом не пользовалось. Так один-двое возьмут для собственного интереса, поставят магар, и баста.

И тогда Брылев перешел на более внушительные вещи. Так сказать, даже солидные и очень народу необходимые.

Кастелянше вырезал для пометки общаговского белья штамп «Мужское общежитие». За такое творчество получил в благодарность новое одеяло и подушку со свежей ватой.

С того дня с сорочьего языка кастелянши заказов повалило тьма-тьмущая.

Одному горемыке, тунеядцу такую печать в трудовую сварганил, комар носа не подточит.

Тунеядец от радости, Брылев от гордости два дня в кабаке гудели за золотые руки Брыля.

Потом еще не раз резал и печати, и штампы для разных заказчиков. Всех не упомнишь.

И вот как-то раз под вечер сидит в своей общаговской комнатушке и вдохновенно колупается в монолитном резиновом каблуке, вырезая печать для удостоверения водителя трактора. И тут без стука вваливается воспиталка, такая из себя желтушечная, гундящая финтифлюшка. Плюхнулась мосластым телом на кровать, закинула ножку на ножку, так что стало видно розовые панталоны, и просипела, закуривая Витькин «Интер». Вообще у нее привычка такая была — кругом без стука и все без спроса.

— Слушай, Брылик, изобрази мне печать, «Личная библиотека» такой-то, а вместо герба Советского Союза мой несравненный профиль. И поджав губы капризной гузкой, кокетливо повернула взлохмаченную рыжую го лову.

Витька фыркнул, лупу из глаза на пол уронив, и чуть не ляпнул: «Крокодилов не изображаем!» Да вовремя язык прикусил. Знал, баба злопамятная и, как кобра, мстительная.

— В долгу не останусь, — завинчивая окурок в горшок с цветком, игриво подмигнула она. — Подругу скину, шик-модерн, первой свежести, а сверху полкило водяры, годится? — и пошла, виляя задом. У дверей обернулась и снова подмигнула.

— Я такой Герасим, что на все согласен, — ответно подмигнул он.

Витьке поразительно не везло на смазливых девок. И не потому, что был из себя ни богу свечка, ни черту кочерга. Нет, был он обыкновенным парнем. Просто не везло и все тут.

Выходя, приблатненная чучундра свои координаты бросила:

— Вторая женская общага, комната номер шестьсот шестьдесят восемь, мы с твоей лапушкой вместях ютимся, — и хлобыстнула дверью.