В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Ты чем недоволен-то, иди ты, проси рубль у Светки.

— Я в нее грязью на той неделе бросался, она со мной и говорить не станет, — хитро отказался Юрка.

— А я тоже в нее грязью бросался, меня ее мать выпороть обещалась, — кисло сказал рыжий и добавил весело: — Если поймает.

Светка жила напротив старенького саманного сельмага, в большом бревенчатом доме с вычурно резными наличниками, крашенными голубой краской.

Генка бросил друзьям по-командирски:

— Ждите тут, — и открыл калитку в Светкин дом. Вышли они вдвоем минут через пятнадцать. Генка нес в руках треклятый Светкин баян.

— Она тоже хочет идти с нами в больничку, — уводя глаза от друзей, зачем-то оправдывался он, — а музыка, говорит, больному поможет.

— Особенно такая задушевная, как «Четыре поросенка», — с издевкой подкузьмил Юрка.

— Гони сорок семь копеек, расхрюкался, клоун, — сердито оборвал он Юрку, ставя баян у штакетниковой изгороди.

Из магазина он к ним не вышел, а вылетел, возбужденный до предела.

— Вот шофера живут! — вытаращив глаза, повышенным голосом сообщал он им новость. — Сейчас колхозный шофер Королев открывает свой гаманок, а там денег, у-у-у. Одни десятки да пятерки, полным полно, рублей сто, а может и больше, — захлебываясь от собственного удивления, говорил он, высыпая яблоки из кулька в бидончик. — Точно, буду шофером, приеду, значит, в магазин, дам вам по пятерке на конфеты, — начал он фантазировать, но Светка сухо оборвала его глупые мечтания.

— Идем, что ли, или будем пятерки и десятки делить.

— Помечтать не дадут, — поникшим голосом закончил Генка.

Никто из них не знал, да и не мог знать своего будущего. Мечтатель Генка не знал, что он станет старшим инспектором уголовного розыска, весельчак Юрка — художником, рыжий Вовка — главным инженером в родном колхозе, а Светка — музыкантом с мировым именем. И уже свою знаменитую в Клюшево увертюру «Четыре поросенка» она переиначит, назвав ее «Картинки из детства».

— Ты лучше расскажи, как ты в баню париться за двести километров съездил, — насмешливо пристал Юрка к другу, — а то деньги, деньги, свет на них клином сошелся.

Они шли краем лесопосадки в большую деревню Тюрюшля, по дороге, по которой не раз ходили в школу и будут еще ходить целых шесть лет.

А сейчас они шли в больницу, и Юрка занозисто цеплялся до Генки:

— Ну расскажи, Ген, смешно же.

— Расскажи, Ген, — пристала заинтересованная Светка. Тон голоса у нее был такой просительный, что он не выдержал и уступил.

— Я, значит, в то лето у тетки в городе гостил, вот как-то в субботу она и говорит мне: «Да сходи, Ген, в баню, ты же привык в деревне в бане мыться, хоть попаришься всласть». Дает, значит, мне сумку с бельем, веник и двадцать копеек денег. Десять на баню и десять на лимонад. А идти в баню двух остановок не наберется, такое, значит, расстояние все нормальные люди пешком ходят. Ну, пошел и я, а идти надо через железную дорогу. Вот я дошел до железной дороги, смотрю — на путях товарняк перед светофором стоит, я, не долго думая, в последний вагон, на площадку, забрался, мыслю на нем-то до бани и доехать. По пути ведь. А он возьми и без остановки до самого Оренбурга и прошуровал. Я на нем, как цуцик, замерз. Целый час на вокзале отогревался, а ехать-то обратно надо, и денег на дорогу нет, всего двадцать копеек на баню.

— И как ты обратно вернулся? — улыбнулась Светка. Юрка, схватившись за живот, упал на траву и в припадке смеха задрыгал ногами:

— Ой, умора, ой, не могу, в баню на поезде.

Рыжий плюхнулся рядом и, уронив лицо в ладони, в хохоте затряс плечами.

— Че осклабились? — взъярился Генка. — Ваша очередь, тащите эту бандуру сами.

Он снял и поставил баян рядом с ними.

— Он, чтобы обратно доехать, — давясь смехом, хрю кал Юрка, — картошку поварам в вагоне-ресторане чистил, ха-ха.

Рыжий, беря баян, начал недовольно гундеть:

— Зачем это пианино потащили, нужна Сережке ваша музыка, он прям умирает без нее?

— Не канючь, давай понесу, — предложил Юрка, забирая у Вовки баян, — а то соплями изойдешь.

— Сам донесу, — отбирая баян, обиженно заявил рыжий. — А ты сколько яблок взял? — кивнув на бидончик, поинтересовался он.

Светка открыла крышку и вслух пересчитала:

— Четыре, зато крупные.

— Че-ты-ре, — по слогам, вытаращив глаза, произнес Вовка, — так нельзя.

— Почему нельзя-то? — удивилась Светка.

— Четное количество только для покойников, — возмутился рыжий. — Вон дед Миша отвез брату в город десять яиц, а тот через неделю помер.