В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Ваши отцы в их взросли и вон какими важными людями стали: один богомаз, другой — воинский летун, пытатель. Она имела в виду, что один — художник, а второй — военный летчик, испытатель, но настолько вразумительно чеканил ее голос, что нам сразу возмущаться расхотелось. Да что с ней спорить, все равно не переубедишь. Себе дороже.

Дело в том, что родилась наша бабка еще в далекое царское время и очень была привязана к той, ушедшей в небытие древности. Не зря ее сундук был забит всякой старой рухлядью. Она питала какую-то щемящую нежность, граничащую с любовью, к старинным вещам. Чего только в том сундуке не было, даже сарафан ее бабушки лежал и простенькая кепка моего отца.

Детей у нее было одиннадцать и целая прорва внуков. Двое из которых и были мы со Сталиным, то есть с Во-лодькой.

Итак после бани нас ждала такая расчудесная амуниция.

Закончив помывку и баловство, мы вышли в предбанник, облачаться в девятнадцатый век. И первое, что я увидел на лавочке, — это новенькие полосатые подштанники. Они лежали поверх штопанной рубашки, красуясь своими матрасными полосками. Они попросту зазывали к себе своим необычным видом. Рядом с ними лежали серенькие застиранные подштанники, пугая своей невзрачностью.

Я сразу схватил полосатые. Они мне очень даже приглянулись.

Но шедший позади Сталин также ухватился за них, заверещав:

— Не тронь. Это бабушка для меня положила.

— С чего это для тебя? — взревел я и пнул Сталина по ноге.

Тот в отместку припечатался своей головой к моим зубам. Тогда я звезданул кулаком по его конопатому носу так, что он упал на дрова, и они все, как и положено, с деревянным стуком посыпались на пол. Но подштанники он все равно из кулака не выпустил. Так, с подштанниками в кулаке, мы и выкатились на улицу и там, голые, как сама святость, продолжили сражение за полосатые подштанники, нещадно волтузя друг дружку. И совсем зря забыли про бабушку. Она не преминула тут же заявиться. И не одна, а с пучком крапивы в руке.

В чью пользу была победа, вы уже догадались.

Мы, разом выпустив подштанники из хапужных рук, кинулись в баню. А бабка из предбанника все чехвостила нас жесткими словами:

— Вот, малаи беспутные, что не поделили курам на-смех? Подштанники! Да дошью я вам завтра вторые! Токмо успокойтесь и не бузите!

— На чем сошьешь, у тебя «Зингер» твой сломался? — крикнул Сталин, обливаясь водой, — ух, все тело горит, ух, и горит, — визжал он.

Я, расчесывая поясницу, поддакивал ему.

— И как она голыми руками крапиву срывает, убей, не пойму, — скреб я кожу ногтями.

— Не твое, сопля, дело, а руки у меня на што, — ответила сердито бабка, постукивая складываемыми в поленницу чурками.

— А правда, на что ей руки? — задался я дурацким вопросом.

— Чтоб нас, внуков, крапивой стегать, — процедил сквозь зубы вождь народов и принялся скрести ногтями задницу.

— Хватит мыться, ступайте исть. Там шабер свежей рыбы занес, так я пирогов испекла, в крынке молоко прокисшее. Жрите, бестолочи. Щас подштанники принесу, — крикнула она через время.

— Нужны нам твои подштанники, как попу гармонь, — сказал, кривляясь, Сталин, когда бабка ушла.

Мы вышли из бани. Напялили мышиного цвета подштанники и теперь молча сидели на лавочке, думая каждый о своем.

У меня же настроение было цвета подштанников. Одним словом, нулевое. Я не чувствовал буйного запаха мяты, не радовали мелодичные голоса птиц. Все вокруг было серым и скучным.

— Ты прости меня за эти форсистые рейтузы. Еще месяц поживем мы, что угодно делить станем, — сказал Сталин и протянул руку для мирового пожатия.

Я потряс ее за пальцы, и мы лениво пошли к дому трескать пироги с рыбой.

Назавтра был следующий день нашей ссылки.

Мишу Суркова на деревне Кожемякой прозвали. Что за дядя был этот Кожемяка, думаю, вам разъяснять не требуется. Все про него книжки читали.

А вот о втором Кожемяке, о Мишке Сурке, написано не густо. А то, что есть, все в одном экземпляре. Метрика о рождении, паспорт, белый военный билет, книжка колхозника и свидетельство о браке. Тираж невелик, да интересоваться там особенно нечем. Подвигом на благо отечеству нигде близко не светит. То, что родился семимесячным, далеко не геройство, а вынужденная необходимость. И вовсе не рыцарское дело собственным поджигом собственный глаз вышибать. Глаз-то другой вставили, изумрудно-зеленый. Из бутылочного стекла, похоже, но и его не то, чтобы на былину, а на куцую районную заметку не хватило. Скрепя сердце можно Мишкину женитьбу на блудливой почтальонке из соседней деревни к геройскому поступку приравнять, но вся закавыка в том, что его свадьба оказалась смешней съезда районных скоморохов. Отечеству же пользы с гулькин нос принесла.