В. Коваленко - Внук кавалергарда

Вошел запыленный майор со штаба полка, козырнув старшему по званию, усталым движением стащил с головы танкистский шлем:

— Найти вас не можем, связист талдычит одно: «Проверяет посты», — и только сейчас, рассмотрев в полу мраке комнаты сержанта медицинской службы, понимающе хмыкнул. — Ну, вообще приказ на словах. В общих чертах вам известно, что после капитуляции некоторые небольшие немецкие группировки, не приняв ее, продолжают упорно сопротивляться нашим частям. Так вот, вам с батальоном сегодня в шесть ноль-ноль надлежит занять позицию, — с ловкостью фокусника вытащив карту из планшетки, он ткнул пальцем в обведенное кружком место, — здесь, за рекой, надо сказать, довольно глубокой. В старом замке засел с полком матерый солдафон барон Крюгер.

Майор с прежней ловкостью спрятал карту обратно:

— Завтра в указанное время он должен капитулировать, в случае отказа при поддержке авиации начнем штурм, пленных не брать. Да, еще, — нахлобучивая на лобастую голову шлем, спохватился он, — связь держать со штабом дивизии постоянно. Вопросы есть, товарищ подполковник?

— Один. Какой псих выбирал позицию для моего батальона? Стоит на башне замка поставить миномет или засесть снайперу — через полчаса от батальона останется пшик.

— Ну, батенька, — подражая комдиву, пропел майор, — мое дело прокукарекать, а там хоть не рассветай, — и он театрально развел руками. — Кстати, о рассвете. По всему, вам пора выступать, туда ходу два часа с гаком да на окапывание батальона прикиньте. Пора, пора, — наставительно сказал он, плечом толкая массивную дверь.

— Да, пора, — согласился комбат после ухода майора. Он подошел к Даше, накидывая портупею на парадный китель:

— А ты будь у рации, замок — это не уличные бои в Сталинграде, мы его быстро упакуем. Подумаешь, барон, мы тоже с усами, — подмигнул он.

Даша болезненно улыбнулась.

— Там полк, и сам же сказал про башни, у меня тревожное предчувствие…

— Ерунда! Как говорят наши казачки на Кубани: «Когда я есть — смерти нет, смерть придет — меня не будет», — и он, улыбнувшись агатовыми глазами, вышел.

Ранний рассвет был расплывчато нежен. По реке плыли, как обрывки рваных парусов, белые туманы.

— Комбат поднялся с двумя связистами на взгорок, оставляя след на росной траве, приник к биноклю:

— Сообщи: выкинули на главной башне белый флаг, сейчас пой…

Последнее, что он увидел, — это падающее на него огромное небо.

— Бонжур, месье, — с кровавой пеной вырвалось с посинелых губ.

А в кубанских садах буйно кипела сирень. Был четвертый день Победы.

Он родился ранним весенним утром, когда в лесу зазвенели птичьи голоса, а у большой пещеры собралось племя у костра. Позже пришла старая, как болотный мох, колдунья и долго смотрела на него, шепча какие-то только ей известные заклинания. Затем поворошила сучковатой палкой в догорающем костре и, уже уходя, прошипела: «Гений». Это слово, означающее «идущий в рассвет», и стало его именем.

Племя равнодушно отнеслось к его появлению на белый свет, у людей были свои волнения и тревоги. Они который месяц уходили от погони Бешеных псов. Племени злого и воинствующего. Уходили глубоко на север, в холодные горы.

На пятую весну своего рождения, карабкаясь на скалу, сорвался с нее и покалечил ногу. С того дня он стал хромым. И с того дня он перестал мечтать о том, как он станет, когда вырастет, добычливым охотником. Теперь все дни он проводил подле Красной лисы, тот делал наконечники для копий и стрел из кремневого камня. Он так ловко ударял по нему, что, казалось, весь камень состоит из одних наконечников или лезвий для ножей. Каждый удар его по камню приносил желаемую поделку.

А еще Гений любил сидеть на крутом взгорке и скатывать с него круглые речные камешки. Он долго с немым восторгом наблюдал, как те красиво катятся вниз. Игра в бегущие камешки завладела полностью его детским воображением. Как взрослый человек попадает под волшебное очарование звездного неба, так и он попал в плен бегущих с холма камней. Гений уже не видел в этом игру, бегущие камешки стали смыслом его жизни.

Его ровесники потешались над ним, и со временем все они отвернулись от него. Племя считало его чудаковатым, но он делал хорошие наконечники для копий, и потому взрослые сердобольно отгоняли от него зарвавшихся в своих насмешках и проказах сорванцов.

Ему шел уже двенадцатый год, и он стал юношей, когда на его племя Черный лебедь напали Бешеные псы. Племя, яростно отбиваясь, отступило глубже в гористую местность, на берег большой реки, потеряв много сородичей в схватке.