В. Коваленко - Внук кавалергарда

В окно со светлой улыбкой заглянул рассвет. Николай любил раннее утро, его свежесть, его чистоту, как приход новой жизни. Но память все навязчиво крутила картины из его прошлой жизни. Вот в их доме полно грустных людей, плачут мама и бабушка. Это хоронят его отца. Он не помнит его лица. В памяти остался мужчина высокого роста, с бородкой. Или таким он запомнился по снимку, где сфотографировался вместе с мамой. Отец был электриком, и его убило током на маслозаводе. Он там что-то налаживал, и кто-то по ошибке включил рубильник напряжения. Больше Николай не знал ничего.

А вот ему уже лет шесть. Он сидит на полу и рисует, а мама, красивая и молодая, складывает одежду в шифоньер и улыбается, когда оборачивается к нему. Именно такой она и осталась в памяти Николая. Той же осенью она поехала с двоюродной сестрой покупать ей новое пальто в Оренбурге, и вот уже прошло почти двадцать лет, как они пропали. Куда только дед не обращался за помощью в поисках пропавших детей, но везде слышал один ответ:

«В Советском государстве не может быть такого».

Затем наступило время, когда в стране все полетело к чертовой матери. Началась полная неразбериха. Ненасытное ворье и спекулянты пришли к власти. И разбазарили выскочки от власти когда-то могучее государство за несколько лет. Оно стало безыдейным, как пустышка.

Какое тут кого-то искать, тут себя бы не потерять. Одни пухли с голоду, другие жирели от изобилия в личных закромах и никак не могли насытиться. Миллионеры росли как грибы. Демократичное правительство разделило людей на нищих и богатых. С нищих, которые построили эту страну, стали сдирать все, и оставили в чем мать родила. Богатым отдали все, что создали нищие: заводы, пароходы, нефтяные вышки.

Но эти воспоминания, впрочем, не для раненного под сердце, — остановил он в своей памяти скачки в безрадостное прошлое.

А через год схоронили бабушку. Она до последнего дня не верила, что ее дети погибли. Ни живыми, ни мертвыми в Оренбурге их никто не видел. Как испарились. Милиция беспомощно разводила руками, предполагая немыслимое:

«Может, они пропали в поезде, а может, родню встретили, к ним и заехали».

Дед никогда не верил в эту чушь, никакой родни у них в Оренбурге не было. Но не верил он и в их смерть, всегда убеждал Николку:

— Я не знаю, что стряслось с имя в дороге, но, как пить дать, рано или поздно они возвернутся. Видишь ли, людев сейчас по белу свету много поганых, от их вся дрянь и идеть. Должно быть, на их деньги позарились нелюди. Ну, ничего, Бог есть, он все видит. Бог не Микишка, как даст — то шишка. Всем воздаст по заслугам. А девоньки мои всенепременно возвернутся живыми и здоровыми.

А ночами он плакал. Колька, лежа в своей постели, слышал горькие дедовские всхлипывания. Он так и умер с живой надеждой на то, что девоньки возвернутся всенепременно. Николай тогда уже заканчивал десятилетку и готовился к большой жизни.

Соседи помогли похоронить деда Ивана. А спустя девять дней Николай забил досками окна, посидел на крылечке опустевшего дома и, закинув на плечо котомочку с учебниками и харчами, отправился в Оренбург пытать свое счастье.

На поезде он ехал впервые, и поэтому ему все было интересно: проплывающие за окнами вагона деревеньки и городки, переезды с длинными вереницами ожидающих машин, лесополосы, что тянулись по краю железной дороги аж до самого Оренбурга. Его как приклеили к стеклу. Он все смотрел и никак не мог налюбоваться красотой обыденных степных пейзажей.

Перед самым Оренбургом познакомился со щеголем-моряком, тот ехал в отпуск в свой городок, стоящий на реке Самаре. И весь остаток пути морячок расписывал прелести и перспективы военного человека.

— И также гражданский диплом получишь, — брызгал слюной офицер. — А главное, будешь военным. В училище тебя и накормят, и обуют, и спать уложат, кум королю — солнцу брат. Живи — не хочу, — сладко причмокивая, соблазнитель нахваливал жесткую армейскую жизнь.

И Николай, махнув рукой на все институты, с удовольствием купился на пушистые россказни искусителя. И не прогадал.

Офицер военкомата, выдавший ему направление в высшее военно-морское училище города Ленинграда, на прощание серьезно посоветовал:

— Смотри, казачок, не посрами ридный град Оренбург, будет невмоготу тяжело, но всегда держи хвост пистолетом, мол, знайте наш казачий род.

Щелкнула ручка входной двери и, говоря с кем-то в коридоре, как ангел, в белом, в палату вошел лечащий врач Николая, хрупкий, седой мужчина. Пробежав глазами по приборам, прошел и сел на стул, стоящий перед кроватью больного.