В. Коваленко - Внук кавалергарда

В это время бабушка была в горнице, перебирала вещи в своем огромном сундуке. Увидев нас, машущих руками и визжащих, как поросята, она сказала сердитым голосом:

— Вот олухи, кто же ос палкой убивает, надо было вечером ошпарить их кипятком. — Но увидев в окно, что соседский теленок направился в ее огород, с криком побежала на улицу.

Когда она убежала, Ленин подошел и с нескрываемым любопытством заглянул в святая святых — бабушкин огромный сундук. Я последовал его примеру. Нашим глазам предстали горы материй, всяких юбок и платьев. С правого бока в сундуке было сделано что-то вроде полочки, на которой лежали ножницы, расчески, гребенки, пачки иголок и всякий шурум-бурум. В дальнем углу полочки лежали три старинные монеты. Ленин воровато зыркнул в окно, на мать, выгоняющую с огорода телка, затем схватил монеты и сунул их в карман своих штанов.

— Пошли, матери поможем, — как ни в чем не бывало позвал он меня за собой, направляясь к дверям. Потом мы с ним сидели на погребке и с интересом разглядывали серебряные, потемневшие от времени, царские рубли.

— Зачем они тебе? — спросил я у него, крутя монету в пальцах. На монете был выгравирован мужик в короне, а поверх его головы надпись на иностранном языке. Которую прочесть мне как раз не хватало головы.

— У Сашки Приходько на шесть пачек папирос выменяю, — откровенно поделился он со мной своим кулацким замыслом.

Ленин был неисправим, что касалось курева. С полгода назад Сашка Приходько уже пытался отучить его от этой вредной привычки. Но переборола неуемная жадность Володьки. Кажется, Ленин курил с колыбели, и отучить его от этой дрянной привычки было тяжелей, чем медведя научить игре на флейте. Приходько был года на три старше нас, к тому же пофигистом по натуре, и вот однажды он предложил Ленину на спор, что тот не сможет за раз выкурить пачку «Прибоя».

— Выкуришь, дам пять пачек папирос, — соблазнял он Ленина расчетом.

— Выкурю, — гоношисто ответил Великий вождь и принялся табачить, причем вставлял в рот по пять папиросок сразу.

— Только все затяги в себя, — предупредил Приходько, во все глаза смотря на чудика.

— Козе понятно, — давясь дымом, но как прежде с гонором, пропищал Ленин и, посиневший, без сознания упал на пол. Испуганный выкрутасами незадачливого курильщика, Приходько побежал за ленинской сестрой Катей, которая работала в городе медсестрой, и уже вместе с ней приводили заядлого куряку в сознание. Ленин, придя в себя, настырно заявил Приходько:

— Я сейчас продолжу!

— Я те продолжу, курвец, — и Катька подзатыльниками погнала могутного курильщика домой. Но Ленину сей урок не пошел на пользу, в дальнейшем он так и продолжал баловаться махоркой. И сейчас он собирался обменять царские монеты на шесть пачек папирос.

Но меня соблазнила ощутимая и в какой-то мере даже приятная тяжесть царских рублей, и я великодушно предложил взамен мой последний, дорожный, рубль.

— Ты на него восемь пачек папирос себе купишь, — азартно уламывал я сомневающегося дядьку, и Ленин, поморщившись, сдался.

— А зачем они бабушке? — единственное, чем поинтересовался я, опуская монеты в свой карман. Я за рубль стал собственником истории. Сейчас меня это особо волновало.

— А я откуда знаю, — пряча рубль, брякнул довольный Ленин и пошел на улицу.

От покатых стен погребка шел терпкий запах прелой соломы, а от крышки — загнивающего картофеля, и в этой дурманящей какофонии запахов я предался мечтам-фантазиям. То представлял себя королем заморского государства и щедро расплачивался с подданными тяжелыми монетами, то пиратом, нагло грабившим сундуки путешествующих морем вельмож, и получая в конечном результате серебряные монеты. Так, вороша фантазию, сладко задремал на тулупе, постеленном на погребке. И приснился мне царь, бородатый, с золотой короной на лысой голове, он как взревет своей луженой глоткой:

— Отдавай мои деньги.

От этого крика я и проснулся. Но самое странное, что завывающие крики доносились со стороны дома. Прислушался. Показалось, что там кто-то поет. Да так высоко берет верхнюю ноту! «Какой голосище!» — изумился я и решил посмотреть на певца.

Зашел в дом и застыл, пораженный: оказалось, бабка Ленина порола. Он выл на одной ноте, да так высоко, что позавидовал бы любой оперный певец. Охаживая дядькин зад широким солдатским ремнем, она упрямо задавала один и тот же вопрос:

— И где они? И где они?

Ленин выл и извивался вьюном в ее хватких руках, но было видно, что он выдохся от своего партизанского молчания.