В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Дай сто грамм, — попросил он Нюрку, усаживаясь за стол.

— Дать бы тебе, — опять взъелась супружница, ставя на стол четвертинку. — Съездил бы к детям в город, погостил с месячишко, с внуками понянчился, чай, уж соскучились, — упрашивающим голосом уговаривала она его, наливая щи в тарелку.

— Да что ты меня, как дитя невразумительное, науськиваешь на город? — кидая ложку в тарелку, взъярился Егорыч. — Надо, вот сама и поезжай. — А с меня хватит, по горло поездами насытился, — психанул он, порывисто отодвигая стул, на котором сидел.

— Да угомонись ты, делай, што хочешь. Ночами не спи, водку трескай, — нарочито ласковым голосом успокаивала его жена, и, наученная горьким опытом, пятилась к входной двери.

— Курить захвати, — крикнул он вслед ей и налил себе стопочку.

После завтрака вышел и сел на лавочку перед палисадником. Закуривая, болезненно потрогал разбитую губу, неловко сплевывая под ноги, и раздосадованно покачал головой. И почему-то с горечью вспомнилась тещина присказка: пьяный проспится, дурак никогда. Да где же я галошу потерял? Ну, допился, баламут. И нашел с кем, с пацанами.

Настроения и так никакого не было, а тут еще башка болит от пьяного загула. Все шло одно к одному. По дороге перед его домом резко затормозил колхозный уазик. И через минуту главный колхозный агроном Степанова подсела рядом с ним на лавочку.

— Кто же тебе губы-то разбил? — вместо «здравствуй» задала она ему вопрос.

— Да по хозяйству случилось, — как от зубной боли, покривился Егорыч и в сердцах затушил окурок о доску лавки.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — с понятием улыбнулась Степанова и крикнула водителю:

— Ванюша, принеси-ка мне папку с документами. Молоденький шофер принес папку и, попинав по переднему колесу, сел опять в машину.

— Егор Егорыч, у меня к тебе производственная просьба, не откажи ради бога, — положив свою руку ему на плечо, попросила агрономша.

— Говори, в чем проблема. Сеялку отладить — это мы готовы.

— Да нет, у меня просьба другого характера. Как знаешь, у нас все последние годы Савин воду по полеводческим станам развозил. А зимой его похоронили — помер. В том году приняли одного молодого, а он лошадь и угробил. Загнал вусмерть. Вот сейчас правление и думает, кого назначить водовозом? Ясно, пенсионера, но кого? Вот я и решила предложить тебе. Зарплата будет скотника, также и фураж будет для своей скотины. Чем плохо, а-а? Делать-то тебе все равно нечего. Ну как, до говорились? — свербя взглядом Егорычеву переносицу, поинтересовалась она.

Егорыч пожал плечами:

— Да дома дела есть. Прям не знаю, как быть, — заюлил он.

— Как быть, как быть, — с улыбкой передразнила агрономша и достала из папки чистый лист бумаги. — На, пиши заявление скотником. Лошадку возьмешь Рыжуху в первой бригаде, а воду во фляги будешь заливать из крана на маслозаводе. Не из колонки ведрами, как раньше.

Они поговорили минут десять о том о сем, и она укатила по делам. Егорыч встал и пошел во двор. Там Нюрка на карде поила теленка. Егор подошел и как бы между прочим сообщил жене новость.

— Тут агрономша приезжала.

— И чего ей надо было? — для поддержания разговора поинтересовалась супружница.

— На работу зовет скотником, — хмыкнул Егорыч.

— А ты чего?

— Да пойду подсоблю, наверное.

— Оно и правильно, — согласилась жена, отнимая у теленка ведро.

— Ты бы плеснула мне сто грамм за новый трудовой день.

— От, не паразит ли, — возмутилась супружница, открывая дверку карды, — дня еще не работал, а трудодень уже канючит. От, охламон так охламон, — брюзжала она, проходя сердито мимо старика.

Егорыч виновато потопал за ней в дом.

Эту ночь он спал безмятежно. Без мучительных терзаний совести. Утром хотя и проснулся с первыми петухами, но без паскудного нытья в душе. И начались для него трудовые будни. Оказывается, работному человеку не так уж много и надо для того, чтобы не мытарилась душа. Солнечный день, убегающая из-под колес дорога, стук наполненных фляг на задке телеги и вера в завтрашний день, что он будет именно таким же. Как и этот, сегодняшний.

Егорыч завез воду покосникам и возвращался в деревню, когда увидел идущего в том же направлении человека в соломенной шляпе и с авоськой в руке.

— Далеко путь держим? — поравнявшись, окликнул он его и кивнул на телегу, — садись, домчим за милую душу.

Мужик запрыгнул на телегу, свесив ноги в штиблетах с передка. По всему видать, городской.