Мариуш Вильк - Волчий блокнот

«Слово» святого Феодосия живо в русском православии и по сей день, особенно в монастырях. Его положения не раз повторяли благочестивые отцы, достаточно вспомнить Амвросия, оптинского старца, предостерегавшего в письмах к верным от латинской ереси, или святого Иоанна Кронштадтского, поносившего экуменизм и утверждавшего, что идея объединения христианских конфессий исходит от самого сатаны и ведет к пренебрежению единственной православной верой, ее обрядами и догматами. Накануне революции вышла в России книга архимандрита Илариона (Троицкого) под названием «Без Церкви христианства нет», в которой известный православный теолог XX века писал: «Истина Церкви много была искажена на Западе после отпадения Рима от Церкви, и Царство Божие стало походить там на царство земное. Латинство с его земными счетами добрых дел, с его наёмническим отношением к Богу, с его подделкой спасения помрачило в сознании своих членов христианскую идею Церкви». В 1925 году архимандрита Илариона сослали на Острова, где он завоевал огромный авторитет среди зэков и стал соавтором знаменитого «Послания Соловецких исповедников» — духовного завещания на годы гонений.

В начале существования СЛОНа на Островах действовала Онуфриевская церковь (единственная сохранившаяся), где могли молиться православные. В 1925 году униатский священник, отец Александров, получил у Эйхманса, начальника лагеря, разрешение служить там по католическому обряду. Увы, ничего из этого не вышло, поскольку воспротивились… монах Агапит, настоятель церкви и остальная братия. Летом 1993 года на Соловки приехал варшавский ксендз, профессор Цекера, чтобы отслужить мессу за католиков, погибших на Островах во времена СЛОНа. Но и на этот раз Соловецкие монахи не дали согласия. Ксендз Цекера служил у нас дома. На моем письменном столе.

Зима каждый год наступает иначе. То придет внезапно, в октябре: еще последние листья держатся на деревьях, а тут снег повалит, словно ячменная крупа, тяжелый и липкий, прикроет землю, позволяя надеяться, что водопровод не замерзнет. А то — оттепель до самого декабря, холодно и темно, грязь повсюду. В другой раз прихватит морозом голую землю, та затвердеет, застекленеет и зазвенит. Или белым пухом опустится, каждую веточку принарядит, словно вологодским кружевом. Порой мелкими льдинками метет, ветром сечет да рисует на окнах цветы, подобные дюреровским чертополохам. Или зароет одним махом по самую макушку, а потом в середине января — оттепель, капель, глазурь гололеда. Но чаще всего — бесконечные метели, а мы утопаем в сугробах к чертовой матери. При сильных штормах шуга собирается у берега, или, по-нашему, сало, — ледяная каша, потрескивающая под каждой волной. В тихую погоду Белое море тоненькой корочкой прихватывает, может и неверный лед снегом завалить. Бежишь потом на лыжах, а за тобой мокрый след… водой набухает и уходит из-под ног. Лучше всего, когда мороз стоит долго, ветра нет и с неба ничего не сыплет. Лед тогда на море твердый, как камень, и держится иной раз до мая. Путешественник прошлого века, Сергей Максимов, в книге «Год на Севере» пишет: «На зиму… острова Соловецкие совсем запирает: на них тогда ни входу, ни выезду не бывает во все это время. Сначала мутят море бури такие, что и смелый и умелый не суется. <���…> С октября месяца у берегов припаи ледяные делаются. <���…> монастырь на всю осень, на всю зиму, на всю весну заперт бывает; никаких таких сношений с ним нет. На ту пору они арестантов из казематов выпускают — которые гуляют по монастырю, которые в церковь заходят».

На Соловки ссылали испокон века — диссидентов, политических, неудобных. Сидели здесь, в частности: бывший игумен Троицкого монастыря Артемий, которому инкриминировали рационализм, и его обвинитель, протопоп Сильвестр, бывший приспешник Ивана Грозного, автор «Домостроя», и Авраамий Палицын, за измену в пользу поляков, и «царь всея Руси» Симеон Бекбулатович, татарский князь — этот имел несчастье впутаться в русскую политику, и граф Толстой, начальник карательного органа, который множество людей на Острова сослал, и граф Мусин-Пушкин, который отправил сюда графа Толстого, а позже сам оказался тут же, и царь-самозванец Ивашка Салтыков, и книгописец Григорий Талицкий — за «воровское письмо», в котором утверждал, что император Петр — антихрист, и последний атаман Запорожской Сечи, Петр Кальнишевский — этот, отсидев четверть века, в возрасте ста десяти лет попросил позволения остаться на Островах, и раб божий Дмитриев, за хлыстовскую ересь проведший в казематах пятьдесят восемь лет, из них сорок восемь в одиночке, и Созонович, что оскопил здесь два десятка узников да еще несколько охранников в придачу и основал в своей келье коммуну скопцов, и поляк Еленский, которому я посвящу отдельную главу, и декабрист Горожанский, и Ганнибал, дядя Пушкина, и… всех и перечислить невозможно.