Ричард Форд - Канада

Он снова повернулся к столу. Мы с Бернер смотрели, как он разрезает пополам отрезанный им кусок. Башмаки Руди скребли пол, — похоже, процесс поедания мяса требовал от него немалых усилий. Он затянулся сигаретой, выпятил подбородок, выпустил дым через нос, затем подцепил вилкой маленький клинышек мяса, отправил его в рот и пожевал, улыбаясь.

— По-моему, — Руди прочистил горло, сглотнул, — заставь нас бичевать, мы и тогда не пропадем. Такое мое мнение.

Я не понял, к чему он это сказал. Не знал, что значит «бичевать».

— Родителям известно, где ты сейчас? — спросила Бернер. — Или они думают, что ты сбежал?

— А кто их знает, — ответил, усердно жуя, Руди. — Если бы мой труп выловили из Миссури, они не пришли бы даже, чтобы взглянуть на него.

Тут он вдруг разволновался до того, что вскочил со стула — сигарета в одной руке, охотничий нож в другой — и раза три-четыре пронзил этим ножом пустой воздух над столом, сузив глаза и восклицая при каждом выпаде: «Ха! Ха! Ха!» — словно закалывая кого-то ему ненавистного. На меня это зрелище большого впечатления не произвело.

Руди сел снова, отрезал еще кусочек мяса, съел его, шумно дыша. Взглянул на меня, ухмыльнулся. Улыбка у него была хорошая.

— Не хочешь поесть немного, а, Делл? Вкусно.

Он пододвинул ко мне тарелку, нож, вилку. Охотничий ножик остался лежать перед ним — на случай, наверное, если ему придется заколоть кого-то еще.

— Мне не хочется есть, — ответил я. Что было неправдой.

Руди взял со стола ножик и, не стерев с него жир, вернул в ножны.

— Все, я заправился, — сказал он. Всего-то и съел — два с половиной кусочка. Он провел тылом ладони по губам, загасил о подошву башмака сигарету, лизнул кончик окурка и сунул его в нагрудный карман рубашки. Кашлянул, чтобы замаскировать отрыжку. — Сейчас бы подрыхнуть, — сказал он. И снова прикрыл рот ладонью. — Да вот деньжатами надо разжиться.

— Где же ты ими разживешься? — спросила Бернер. Весь вечер она оставалась немногословной. Мы оба наблюдали за Руди, как за животным в клетке.

— Если я тебе скажу, ты станешь моей соучастницей и загремишь в тюрьму.

Он встал, вернулся в гостиную, похлопывая себя по животу — так, точно съел обед из трех блюд, а не два с половиной кусочка недожаренного мяса. Вытащил из кармана и вставил в губы новую сигарету, достал из того же кармана картонный пакетик спичек, закурил. Руди все озирался по сторонам, и я подумал: он что-то ищет. Внезапно он напомнил мне вернувшегося из «деловой поездки» отца. Мы с Бернер сидели за столом, таращась на Руди, точно зрители. Возможно, сердце у него было доброе, возможно, он страдал от того, что родители его не любили. Наверное, он не стал бы намеренно причинять кому-либо вред. И все же производил впечатление человека ненадежного и непутевого. Улыбаясь, он сжимал губы, пряча свои мелкие зубы, и в лице его проступала некая лживость, отбивавшая у меня всякую охоту водиться с обладателем такой физиономии, даже и не становясь его соучастником. Я без труда представлял себе Руди в приюте, о котором он говорил, — сидящим за колючей проволокой посреди пустынной, продуваемой ветрами земли, — с ним происходят там всякие ужасы, а сбежать он не может. Перстень отца так и сидел на моем большом пальце. Хорошо бы, подумал я, он оказался волшебным, я бы тогда вызвал отца, чтобы тот позаботился о Бернер и обо мне. Хотя, конечно, виноват-то во всем был именно отец.

— Ты собираешься остаться здесь на ночь — или как? — с металлом в голосе спросила Бернер — и совершенно напрасно. Об этом и думать было нечего.

— По-моему, это плохая идея, — сказал я.

— И по-моему, тоже, — согласился Руди; предложение Бернер явно не пришлось ему по душе. Он снова оглядывал гостиную. Я не сомневался, Руди прикидывает, что из находящегося в ней можно снести в какой-нибудь ломбард. Однако ничего пригодного для продажи в нашем доме не было. Китель отца. Пластинки Гленна Миллера. Метроном, назначения которого Руди не ведал. Он мог бы искать и деньги, которыми мы располагали, но о них Руди просто-напросто ничего не знал. — Вдруг меня кто разыскивать начнет. Чего будет хорошего, если я окажусь здесь?

Он мрачно взглянул на меня — так, точно мы с ним пришли, уже обсудив эту тему, к согласию, — и засунул большие пальцы за ремень брюк.

— Да ведь ты уже оказался, — раздраженно произнесла Бернер. — Какая разница?

— Разница в том, что никто пока за мной не пришел.

Руди опять принялся разглядывать — совсем как утром полицейский — висевшее рядом с портретом Рузвельта отцовское свидетельство об отставке. Если они ему нужны, пусть забирает. Мне хотелось, чтобы он поскорее ушел, пока к нам и вправду никто не заявился.