Александр Торопцев - Охрана

И как они его использовали, свой шанс единственный! Как вели-то они себя достойно в этой недостойной для красавиц женщин ситуации! бальзаков да мопассанов в эти края бы подбросить – такие бы романы они сочинили на радость всем читателям мира. Это, конечно, слишком уж фантастично. Какой писатель согласился бы во второй половине XX века рвануть на полгода-год в эту предпустынную дыру – упаси, Боже, Союз писателей! К тому же – воинская часть, особо засекреченная. Тут болтунам делать нечего. Любой генерал так скажет. И даже полковник. Пусти козла в огород. Он, писатель, конечно же, не козел, но все местные тайны разнюхает, да не военные, а житейские, самые взрывоопасные, да преувеличит все, на смех поднимет уважаемых людей. А какая польза будет с того смеха всей стране и ее обороноспособности? Да никакой.

Именно поэтому не написано было ни одной степной саги о здешних красавицах, о том, как они бились за судьбу свою женскую, как побеждали (обычно победы их были пирровыми, к сожалению для обеих воюющих сторон). Между прочим, победы степных воительниц никоим образом не ослабляли мощь и обороноспособность великой державы в целом, и в этом смысле их искусство побеждать представляет собой весьма полезный для теоретиков военного искусства материал. Сказано это не шутки ради, что можно легко и наглядно продемонстрировать, коротко обрисовав историю взаимоотношений Бориса Ивашкина с Валентиной Гончаровой, заведующей гостиничной столовой, где завтракал, обедал и ужинал командировочный состав.

Было в этой женщине что-то от птицы. Всегда в чистом белом халате и в белой же пилотке, аккуратная, как голубь, она появлялась в зале, уже заполненном людьми, медленно, по-лебединому проплывала между рядами столов, по-деловому осматривала зал и вдруг исчезала за витриной. На раздаче ее видели исключительно редко. Казалось, познакомиться с ней у Ивашкина, как и у других командировочных, не было никакой возможности. Да он и забывал о ней быстро, хотя, чего греха таить, увидев всякий раз ее в столовой, он испытывал греховное желание прижать эту чернобровую голубку к своей груди и поворковать с ней о том, о сем, о чем-нибудь. При этом, надо помнить, что бабником Ивашкин себя никогда не считал. Даже на последних курсах летного училища, когда, получив увольнительную, он с друзьями гордо выхаживал по парку провинциального города, слушая бахвальные речи своих однокурсников. Даже тогда, когда у него с Валентиной началось это самое воркование.

Началось оно, как обычно бывает, случайно. Под вечер пошли они купаться с приятелем. На берегу вспугнули двух птичек – Валентину и ее подругу Галку. Ой-ой! Купальники быстро на грудь, засуетились, чуть было халаты не надели. Останьтесь, девушки, не уходите – мужики-то им в один голос. Да уже поздно, нам пора. Ну хоть на полчасика, у Бориса день рождения… Не верите? Боря, покажи им документ! Ой, и правда! Поздравляем! Но все равно, нам пора. Нехорошо, девушки, сначала оскорбили плохим словом, а теперь еще и покидаете нас, оставляете, так сказать, на произвол судьбы.

Случай, конечно, был прекрасный. Такой момент упустишь – век каяться будешь. Не упустили. Ни девушки, ни летчики.

Сидели они на берегу долго. Степная ночь уже растрезвонилась, украсив протоку Речки шелковым пледом в мелкий горошек. Прохлада побежала по рукам, ветер подул с востока, отгоняя к воде комаров. И совсем окрепло желание прижать Валентину к груди и о чем-нибудь с ней поворковать.

Разошлись они парами. Валентина с Борисом отправились в поселок. Говорили негромко, стеснялись друг друга. На повороте он рискнул, предложил: «А может, мы ко мне? Кофейку попьем, взбодримся». Кофе в восемьдесят первом году уже не был редким дефицитным напитком, но Валентина не отказалась, спросила лишь: «А мы никому не помешаем?»

Не помешали. Валентин жил в номере один. Кофе они выпили. Борис, уверенный в себе, обхватил ее, сидевшую на стуле, крепко, она было встрепенулась испуганным воробышком, поднялась, повернулась к нему лицом и на мгновение растерялась, не зная, стоит ли так вот сразу бросаться ему на шею, может быть, лучше повременить? Но зачем же временить, если у него осталась всего одна ночь, кроме этой, если ноги ослабли совсем, идти никуда не хотят, если в груди что-то хрупкое падает в пропасть и аж вздохнуть боязно, чтобы хрупкое это не раскололось вдребезги. Зачем в таких случаях временить?

Это была первая, после жены, женщина, перед которой Борис оробел, непонятно почему. И чуть не выпустил ее из клетки. Не выпустил! Взял ее осторожно за руки, шепнул: «Не уходи, сделай мне лучший в жизни подарок», – поднял руки к лицу своему, привлек ее к груди, и забилась она в его объятиях, но не как птица в клетке, а как женщина, истосковавшаяся, решившаяся наконец-то отбросить все условности. Будь, что будет. А чего не будет, тому и не бывать. Как женщина, которой повезло попасть в объятия того, о ком она тихонько мечтала уже несколько лет, думала, да не как уставшая ждать мужика самка, а как-то по-другому, может быть, даже по-книжному. Не любовь то была, нет! До любви у них дело так и не дошло – до той любви, до книжной, которой грезят впечатлительные девочки и начитанные женщины. Но какое-то чистое чувство было у Валентины, счастливое чувство для любой женщины, по случаю ли, по воле судьбы, оказавшейся в ее положении, когда судьба-злодейка оставляет ей на выбор всего два варианта: либо бросаться на любого заезжего самца либо ждать, ждать того человека, с которым суровый разум забывает об условностях. Об ответственности, о самобичевании, о пустоте, о победах, в конце концов, которые нужны не только командировочным мужичкам… Судьба-злодейка, между прочим, не оставила ей права любить, отлюбившей и не разлюбившей.

Читать дальше