John Irving - Правила Дома сидра

– Помедленнее, Уолли, – сказала Кенди, – малыш боится.

Она перегнулась через спинку сиденья, протянула руки к юному Копперфильду, и рев тотчас же прекратился. Он узнал волосы, обрамляющие лицо, протянутые руки, добрую улыбку; все это было знакомо по сестрам Эдне и Анджеле. Не то что мужчины, думал Копперфильд, которые берут тебя одной рукой и несут на бедре; мужчинами для него были д-р Кедр и Гомер. Кудри Дей тоже иногда носил, но он еще был слабак и часто его ронял.

– Ну полно, не плачь, не надо бояться, – говорила Кенди и, перенеся малыша через спинку сиденья, усадила к себе на колени.

Копперфильд улыбнулся, потрогал ее волосы, таких красивых он никогда не видал, даже подумал, наверное, ненастоящие. И никогда еще ни от кого так хорошо не пахло. От ткнулся ей в шею и громко понюхал. Кенди крепко обняла его и поцеловала в голубую жилку на виске. Взглянула на Уолли и чуть не заплакала.

Кудри Дей, изнывая от зависти, вцепился в кожаное сиденье, Что бы такое сделать, лихорадочно думал он, чтобы они захотели взять его. Каким надо быть, чтобы взяли, спрашивал он себя и не находил ответа. Поймал в зеркале заднего обозрения глаза Уолли; смотреть, как Кенди ласкает Копперфильда, было выше человеческих сил.

– Ты один из сирот? – спросил Уолли, надеясь, достаточно тактично.

– Кто же еще! – громко воскликнул Кудри и мысленно одернул себя, не слишком ли много энтузиазма прозвучало у него в голосе. – Я не просто один из сирот, – прибавил он. – Я лучше всех.

Услыхав эти слова, Кенди рассмеялась и обернулась к нему. Кудри почувствовал, как кожа сиденья поползла у него из рук. Надо что-то сказать, но сопли текли так сильно – что ни скажи, все будет плохо. Не успел он вытереть локтем нос, Кенди протянула ему носовой платок. Не просто дала, а крепко прижала к носу.

– Сморкай, – приказала она.

Такое с ним было всего один раз, когда сестра Эдна вытерла ему нос своим платком. Он зажмурился и деликатно сморкнул.

– Еще раз, – сказала Кенди. – Сморкай как следует. И он сморкнул, да так, что в голове у него сразу прояснилось.

От запаха платка все поплыло перед глазами, он зажмурился и стал писать в штаны. Это потрясло его, он откинулся на огромную спинку сиденья и вдруг увидел, что ладонь у Кенди полна его соплей, а она ни капли не сердится, только вид озабоченный. Наверное, от этого он все писал и писал, не мог остановиться. Кенди недоуменно и сострадательно смотрела на него.

– Налево или направо? – весело спросил Уолли, притормозив у поворота в отделение мальчиков.

– Налево, – крикнул Кудри, открыл правую дверцу машины и прибавил: – Простите! Я даже ночью не писаюсь! Я просто замерз. И разволновался. У меня был такой трудный день. Я правда хороший, – кричал он. – Я лучше всех!

– Не расстраивайся и садись обратно, – скомандовал Уолли, но Кудри уже бежал со всех ног по пустоши к дальнему углу здания.

– Бедный мальчик описался, – сказала Кенди.

Уолли смотрел, как нежно держит она малыша, и у него тоже защемило сердце.

– Давай не будем этого делать, – сказал он. – Пожалуйста. Ты родишь ребенка. Я хочу его, хочу от тебя. Все будет чудесно. Мы просто сейчас повернем и поедем домой, – умолял он ее.

– Нет, Уолли, – твердо сказала Кенди. – Нам еще рано заводить детей.

С этими словами она прижалась лицом к влажной шейке Давида Копперфильда, от малыша пахло медом и немного затхлостью.

Кадиллак не двигался с места.

– Ты уверена? – шепнул ей Уолли. – Не надо бы этого делать.

Кенди потому и любила его – он всегда знал, когда что сказать. Она была более практична, чем Уолли Уортингтон; упрямая в отца, она не отступала от раз задуманного; мямлей ее никто не назвал бы.

– Мальчик сказал налево, вот и поезжай налево, – распорядилась она.

Миссис Гроган, стоя у дверей отделения девочек, смотрела на кадиллак. Она не видела, как убежал Кудри Дей, не могла различить, кого держит на коленях молодая красивая девушка (красивее она в жизни не видела). Наверное, своего ребенка. Спутник ее тоже хорош собой, пожалуй, даже слишком хорош для мужа, как говорят в Мэне.

Очень молоды, рассуждала миссис Гроган, вряд ли возьмут кого-нибудь в дети. А жаль, судя по всему, люди богатые. Кадиллак ничего ей не говорил, а вот облик пассажиров сомнений не оставлял. Как странно, она глядела на эту богатую, красивую пару и радовалась. А ведь богатые люди никогда не вызывали у нее теплых чувств, у нее в отделении столько неудочеренных девочек, которых она обожала и жалела. Но личной обиды она никогда ни к кому не питала. Впрочем, у нее в жизни почти ничего личного не было.