John Irving - Правила Дома сидра

Кедр был единственный летописец Сент-Облака; предавая бумаге хронику местных событий, он, как правило, не искажал их; но иногда его заносило, и Уилбур Кедр пускался в сочинительство. Он очень не любил историй с плохим концом, вроде истории Фаззи Бука и еще нескольких сирот, чья жизнь оборвалась в стенах приюта. У д-ра Кедра рука не поднималась писать о смерти. Так разве не мог он изредка потешить себя – придумать печальной истории счастливый конец.

Тем немногим сиротам, которые умерли в приюте, Уилбур Кедр сочинял длинную интересную жизнь. Так, Фаззи Буку подарил жизнь, о какой мечтал для Гомера. Началась она с исключительно удачного усыновления (оба родителя были описаны досконально), затем излагалось интенсивное лечение дыхательного недуга Фаззи, завершившееся полным исцелением; после чего молодой человек поехал учиться не куда-нибудь, а в Боуденский колледж («альма матер» самого Уилбура Кедра), затем поступил в Гарвардскую высшую медицинскую школу, окончив которую стал врачом-ординатором сначала в Бостонской клинике, а позже в Бостонском родильном доме. Он лепил из Фаззи Бука влюбленного в свое дело первоклассного акушера-гинеколога. Фиктивная история была продумана самым тщательным, достойным подражания образом, как все, что делал д-р Кедр, исключая, конечно, употребление эфира. И он гордился, что многие выдуманные истории куда более правдоподобны, чем то, что случалось с сиротами в жизни.

Лужок Грин, например, был усыновлен семьей из Бангора по фамилии Трясини. Ну кто, скажите на милость, мог бы поверить, что Лужок игрой случая будет именоваться Роберт Трясини? В историях Кедра подобных нелепостей не было. Трясини владели семейной фирмой, торгующей мебелью. Лужок (его новая семья дала ему скучное имя Роберт) очень недолго учился в Мэнском университете; учению помешала женитьба на местной красавице. Чтобы содержать семью, он вошел в дело и стал коммивояжером.

«Это на всю жизнь, – писал он д-ру Кедру о девушке, из-за которой бросил учиться. – Мне, правда, очень нравится торговать мебелью».

И в каждом письме Лужок Грин, то бишь Роберт Трясини, спрашивал: «А где Гомер Бур? Что с ним случилось?» Еще немного, думал Кедр, и он предложит организовать ежегодные встречи бывших сирот! Несколько дней он ходил, бурча что-то себе под нос, размышляя, что же ответить Лужку про Гомера; ему так хотелось похвалиться, что Гомер потрясающе справился с тяжелейшим случаем эклампсии, но он понимал, что не у всех вызовут восторг его занятия с Гомером, равно как «работа Господня» и «работа дьявола», процветающие в Сент-Облаке. И д-р Кедр туманно отвечал: «Гомер все еще с нами». Лужок любил всюду совать свой нос. И конечно, во всех письмах спрашивал про Фаззи Бука. И Уилбур Кедр в очередном письме, ни на йоту не отступая от «Летописи», излагал поэтапно жизнь Фаззи, держал, так сказать, Лужка в курсе дела.

А просьбу об адресе Фаззи как бы и не заметил. Роберт Трясини, юный торговец мебелью, по мнению Кедра, был из тех дураков, которым, что втемяшится в голову, колом не выбьешь. И д-р Кедр боялся, пошли он Лужку адреса сирот, он всех взбудоражит и создаст-таки если не общество сирот Сент-Облака, то хотя бы клуб ежегодных встреч.

– Жаль, что его усыновили в Мэне, лучше бы он уехал за тысячу миль отсюда, – пожаловался он сестре Эдне и сестре Анджеле. – Этот Лужок никогда не отличался умом. Пишет мне, как будто я директор частной школы-пансионата. Еще предложит журнал выпускников издавать!

Только потом он сообразил, что жалобы его упали не на ту почву. Эти две сентиментальные души с восторгом бы приняли участие в журнале.

Отправляя сирот к новым родителям, они каждого отрывали от сердца и всегда помнили. Будь их воля, они ежегодно устраивали бы встречи «выпускников». «Что там, каждый год, – ворчал Кедр, – каждый бы месяц!»

Он лежал у себя в провизорской и думал о том маленьком изменении, которое внес с дальним прицелом в историю Гомера Бура; когда-нибудь, если потребуется, он посвятит в это Гомера. Он был очень доволен, что смог так тонко вплести ниточку выдумки в правдивое повествование его жизни. Конечно, он ничего не писал о медицинских успехах Гомера. Занося в летопись очередной аборт, д-р Кедр навлекал на себя угрозу уголовного преследования; конечно, Гомера такой опасности он подвергать не мог. О нем д-р Кедр записал другое – у мальчика врожденный порок сердца. Причем внес эти строки в самую первую о нем запись; для чего нашел в своих завалах пожелтевшие от времени листки бумаги, переписал, а затем и перепечатал несколько начальных страниц, в которых излагалась история Гомера. Затем как бы случайно упомянул порок сердца еще в нескольких местах; упоминания были всегда короткие, отсутствовали сугубо медицинские термины; слова «порок», «нарушение», «слабость» вряд ли убедили бы хорошего детектива и даже просто хорошего врача, коих, боялся д-р Кедр, ему предстоит в будущем убеждать. Больше всего он опасался Гомера, его медицинских познаний. Но пока беспокоиться рано, а нужда придет, глядишь, что-нибудь и придумается.