Михаил Сергеев - Последний мужчина

— Припоминаю. Перспективная картина мира не есть факт восприятия, как утверждают художники, а лишь их собственное требование во имя каких-то отвлечённых мыслей. К примеру, соображений материализма. Художников, применивших к творчеству свою образованность… то, чему учили их. И к духовности эти соображения никакого отношения не имеют. На первом плане по-прежнему стоит зло, замаскированное под красоту и реальность. В фильмах, на картинах и в книгах. Стоит, заслоняя скрытое в глубине. То единственное, что необходимо человеку.

— Ответь мне, мог бы ты в двадцать пять написать такое?

— Конечно, нет.

— А в тридцать?

— Нет. В этом возрасте обычно снимают «Пышку» по Мопассану и только ещё через тридцать — «Обыкновенный фашизм». Даже гении.

— Значит, всё, что написано в молодости…

— Лишь стихи любимому человеку. Лишь зов. Но куда приведёт — неизвестно. А вот откуда он, сейчас я знаю точно. — Сергей подплыл ближе.

— А расточка слога? Роспись кисти?

— Иллюзорна, так же как и разочарование в жизни. Творчества в этих словах нет. Художник, как и токарь, неизменно совершенствует ремесло.

— То есть там падение и смерть, а впереди жизнь? — Голос показался таким знакомым.

— Отчего же? Необязательно. К тому же ремесленник имеет больше шансов быть услышанным — веский довод… хотя бы для семьи. Поделки, случайно принятые за творчество, по той же причине вызывают восторги зрителя. Но среди них есть бесчестные. Которые обманывают сознательно.

— В чём же разница для зрителя?

— Никакой. Разница в смысле и целях ремесла. И тех, и других Бог отлучил от искусства. Но вторые… мстят Ему за это. Вот здесь падение и смерть. Как в Библии… Но мне предпочтительнее обратная проекция: жизнь и взлёт через смерть. Кажется, такой план у Всевышнего?

— Вот так и напишешь эту главу. Не жди восторгов. Верни утраченное духу читателя. Сделай подарок душе его, тронь. Чтобы получил он Звезду Утреннюю дня безвечернего. Дня лишь с восходом. Пусть он будет ему наградой за двести семьдесят неосторожных страниц.

— Я так и делал до сих пор! — воскликнул Сергей.

— Нет, ты пытался вернуть Звезду лишь себе. И не смог. Невозможно её явление одному, пока остальные в аду. Пока последний негодяй остаётся там , неужели посмеешь быть счастливым? Для чего тогда книга?

— Конечно, конечно… — прошептал Сергей. — Но как? Как при повороте лица в профиль показать и обратную его сторону? И в прозе? Как из глубины веков вернуть взывающий с надеждою дух миллионов ушедших? Как показать эти сокровища, россыпи добра, накопленные и скрытые от взора? Для наших изнурённых призывами не смотреть глаз. Почему я иногда хоть вижу? Другие не видят… — И вдруг услышал:

— Сережа, прикоснись ко мне лицом.

— Мама! — он отпрянул. В крике было столько же изумления, сколько и страха — женщина в окошке стала матерью. — Мама, ты?..

— Нельзя увидеть то, на что закрыты глаза. Нет силы у человека развернуть профиль, хотя только это и пытается сделать. Нужна помощь. Мы обратим свои взоры к небу и тогда, и только на нём, сможет он увидеть обе половины наших ликов. Надо лишь приблизиться к ним…

— Но… как попасть на небеса, мама? — воскликнул Сергей. — Как людям посмотреть в глаза ваши?

— Ты протянешь им руку, сынок. Время пришло.

Он медленно подплыл к окну, из которого, улыбаясь, ласково смотрел на него самый дорогой человек, и осторожно прикоснулся к изображению лбом. Голова не почувствовала никакого сопротивления.

Сначала изменился запах, и он понял, что уже не здесь. И тут Сергей ощутил совершенно незнакомый, но изумительно волшебный привкус. Как будто тысячи благоухающих нектаров, дополняя друг друга своими сказочными ароматами, разливаясь, приглашали его на самую желанную трапезу под небом. «Что же я увижу тогда глазами?» — отчего-то спокойно подумал он.

— Это вкус плода древа жизни, а глазами… глазами… глазами… в самом конце Звезду…

Он насиловал её почти каждый день. Сослуживцы догадывались. Были и те, кто знал. И те, кто злорадствовал. Последние в большинстве своем из догадливых. Это происходило всегда одинаково. Он передавал через секретаря, чтобы Слава задержалась. Даже не ей, а через секретаря — подобострастную уродливую женщину преклонных лет. Подобострастно уродливую. Каждый раз она сообщала о распоряжении с ухмылкой, и не только Славе. А вечером начинался кошмар.

Ночь и мокрая от слез подушка. Ей некуда было уйти. И не к кому.