Михаил Сергеев - Последний мужчина

Все молчали. Происходящее никак нельзя было объяснить логикой событий или действий последних минут. Лишь председатель пытался с силой оторвать погон с плеча, не замечая ехидства помощника, повторявшего его движения, только уже с красным платком в нагрудном кармане.

Сергей впился в него взглядом. Круиз, майские дети… «Ничего не стоит поломать жизнь даже в таких широтах…» — это был незнакомец с палубы!

— Но! — главный повысил голос и поднял палец вверх, прекрасно понимая состояние зрителей. — Гораздо интереснее, сдаётся мне, будет развитие темы. Ведь и носить дорогие часы, если тебе известны голод и нищета, пусть по газетам, также безнравственно. Думаю, возражений не услышу, — он ухмыльнулся. — Тогда идём дальше… или ближе? К неравнодушным до «высокого». Я не сбился? — Человек в стальном костюме обернулся к спутникам.

— В самую точку, ваша честь! — разностёклый почесал за ухом, с интересом глядя на обомлевших слушателей.

— Тогда, — продолжал первый с сарказмом, — вы должны отказаться от сытного стола, тёплой ванны, ну и, конечно, от шампанского! — он гоготнул. — Успокойте меня, господа, тьфу… друзья… Подтвердите, что неоднократно отказывались глотнуть «Вдовы Клико» по упомянутой причине. Ну не лезло в глотку. Или пару раз хотя бы застревало? Ну же! Ах, не припомните? Прокатывало легко? Понимаю. Как вас понимаю. При чём тут пузырьки? Меня тоже больше к «высокому» тянет. Например, к высоте количественной — плодовитости вашей, — он снова гоготнул. — Общество равняется на вас, коллеги. Не совестно? Нет? Ага, значит, думаете, равняется на других? Сегодняшних? Штампующих по роману в месяц? Переживаете, что ваши высоты превратились в бугорки? Выходит, я один в выигрыше, потому как не стою на месте. Меняю вовремя упряжку. Эстафета принята! Даешь новых пристяжных! Что, скисли? Успокою… В то же самое превращу и нынешних. Да с таким треском, что лопнут перепонки! Бац! И новые пристяжные… Уже подрастают! Вашими стараниями. — Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь впечатлением.

Все, кроме гостей, стояли, понурив головы, будто принимая подступившую безысходность. Между тем спектакль продолжался.

— Или я ошибаюсь и вы прицениваетесь к другим маскам? — Стальной костюм скривил губу. — Так золотая уже есть, — палец повторно уткнулся в Меркулова, — а всё равно ведь бегаете в пристяжных! Суетитесь. Не подозреваете, какие кумиры падут в нынешнем веке. Крошка Наполеон с пьяницей и садистом Петром Великим, собственноручно рвавшем ноздри у своих подданных, у которых, опять же, самолично ещё не отсёк головы, покажутся мелкими сошками в череде «титанов». Никто уже не прославится убийством собственного сына. Слова, между прочим, вашего гения, — гость хлопнул ладонями и с удовольствием потёр их. — Всё это останется баловством, накрытым гигантской желтой волной процветания, безо всяких там «форточек» в Европу. Не она ключ к успеху, а лишь сквозняк и тянет холодом. Да и заглянуть в неё, оказалось, можно только с горы трупов. В болотах под Невой. И в какой бы зал масок вы ни переметнулись — стены внутри расписаны моим именем! Во всех! Славы, власти, достатка, почета. Ну и, конечно, свободы с патриотизмом. Вот такая мышеловка! Занимаюсь тем же, чем и вы. Видите, ваш. Точно ваш… по духу. Редкая мне честь… или сплошь ваша участь? Или, постойте… Чья-то участь быть моей частью. Каков каламбур? А? Ну… прозаики и поэты, драматурги и артисты, бунтовщики и русофилы… помогайте! О чём суета? О чести или об участи? — Он расхохотался.

— Эти идиоты, всесильный, возомнили, что обсуждают главное, — затараторил человечек, что вцепился в занавес. — Я всё слышал. Нравственность, условия особого мнения, взгляда, их право на существование. Некая всеобщая справедливость. Да что там, осуждают свободу! Короче, наш первый курс. Дети! Майские дети! Договорились даже о неизбежной метаморфозе в глубинах совести как автора с постановщиком, так и нашего брата актёра. Больше скажу… самих образов, выдуманных ими! Персонажей вместе с художником! Именно так! Будто бы первые меняют вторых, вообразите! Если, конечно, последние — люди. Героев корчат. Решились трогать тему. Ну прямо разлад души с умом! Как в пьесе у того… митрополита. И убеждают друг друга, если её, метаморфозы, нет… и той, и обратной — каюк искусству! — Он завертел головой так, что стёкла очков начали вспыхивать то синим, то красным цветом.

В какой-то момент Сергею показалось, что они запрыгали на его носу. И от неприятной мимики, бликов, от неуместной пляски слов и стёкол, изливающих неимоверную быстроту, будто подстёгивая время, ему стало не по себе. Правда, он тут же поймал себя на мысли, что «не по себе» ему вовсе не от этого и не от спектакля-подмены, а от фразы, которая первой прозвучала из уст «знакомого» по замку в Шотландии. «Возомнили, что обсуждают главное!» — вбежав, прокричал тот. Ведь сам Сергей, да и собравшиеся здесь силою таинственных, неподвластных ещё пониманию обстоятельств не «возомнили», а действительно считали именно так! Пусть по-разному, пусть по-своему каждый. Но что это смысл и задача творчества, а значит, и жизни всех без исключения людей, спешащих в эти минуты по своим делам где-то в Москве или Париже, в Черрапунджи или в райцентре, где родился Меркулов, застывшие в изумлении его собеседники уже не сомневались. И это «несомнение» было главным, что сближало их, делало не просто знакомыми, а уже чем-то единым. Едиными совестью, мыслью, которые, растекаясь их произведениями, должны были охватить, объединить и всех людей на земле, делая невозможным ничто противное человеку. Но всё ожидаемое было чудовищным образом прервано.