Катарина Причард - Негасимое пламя

Если он решит отвлечься от дела, где его ум и энергия найдут, как он считал, наиболее ценное применение, удар по самолюбию будет очень ощутимым. Сумеет ли он приспособиться к такому положению? Сможет ли отказаться от борьбы против ядерной угрозы и войны?

Его приводила в содрогание самая мысль, что он предаст людей, самоотверженно борющихся против безумства гонки вооружений, непрестанного наращивания разрушительных сил. Он не мог отречься от цели, которой служили его единомышленники. Поступить так означало совершить измену, которой ему никогда не пережить.

Даже сейчас, испытывая сильнейшую душевную муку, он знал, что не сможет загасить огня, горевшего в его душе. Он не имеет права вновь проявить слабость, вновь отступиться и прекратить борьбу за достижение соглашения между народами во имя решения назревших международных проблем, что избавило бы человечество от безумия и варварства войны.

«Безумие и варварство войны». Эта фраза мучительной болью отзывалась в его душе. Немыслимо предать тех, кто противодействует этому безумию и варварству. И сколь бы незначителен, сколь бы ничтожен ни был его вклад в эту борьбу, он должен стоять до конца. Жизнь на других условиях была бы жалким прозябанием, которое он вряд ли бы вынес.

Должен же быть какой-то способ сохранить взаимное понимание и теплые отношения с Гвен. Способ, который не потребует от него предательства великой идеи.

Вечером следующего дня он отправился к Мифф, чтобы рассказать ей о своем разговоре с Гвен; войдя в комнату, он увидел ребятишек, зачарованно уставившихся на аквариум с золотыми рыбками, который принес домой Билл.

— Дедуля! Маленькие рыбки, золотые рыбки! — восторженно крикнул Ян.

— Маленькие рыбки, золотые рыбки, — эхом отозвалась Сью, прыгая вокруг стола, на который Билл поставил аквариум: в воде меж зеленых водорослей плавали несколько золотых рыбок, быстро шевеля прозрачными нарядными плавниками.

— Подарок китайских моряков, — объяснил Билл. — У них были неприятности в порту, профсоюз помог им, вот они в знак признательности и принесли этот аквариум.

Золотые рыбки неутомимо резвились в воде, к вящему восторгу малышей, и Дэвид включился в общий хор восхищенных возгласов. Но мысли его по-прежнему были заняты Гвен. Он невольно сравнивал ее с золотой рыбкой, которая довольствуется тем, что шевелит в воде своими прелестными плавниками и позволяет любоваться собой. Интересно, удовлетворяет ли золотых рыбок сознание того, что они прекрасны и все ими любуются? Их выпуклые, полные страха глаза, казалось, напряженно искали выхода, в то время как они метались между плавающими в аквариуме водорослями. Так же и Гвен, подумал он. Подобно золотой рыбке, она стремится вырваться на волю.

Малыши были уже в пижамках, вымыты, накормлены, готовы ко сну. Но их никакими силами невозможно было оторвать от золотых рыбок; пришлось объявить, что маленькие рыбки устали, хотят спать и проведут всю ночь до самого утра в кладовке. Билл вынес аквариум, а Мифф принялась выпроваживать детей спать.

Но по тут-то было. Всячески оттягивая роковой момент прощального поцелуя, Ян потребовал, чтобы дед исполнил свое давнее обещание и поиграл с ними и лягушки.

Дэвид встал на колени, изображая большую лягушку, через которую положено прыгать лягушатам. Бегая за ним на четвереньках по всей комнате, карабкаясь на него, малыши в упоении визжали во всю мочь. И только когда он, выбившись из сил, рухнул на пол, отбиваясь от двух наседавших на него «лягушат», Мифф сжалилась над ним и понесла кричащих, дрыгающих ногами малышей спать.

Дэвид дотащился до кресла и откинулся на спинку, приходя в себя после веселой возни.

— Маловато тренировки для игры в лягушачьи скачки, — тяжело дыша, проговорил он, щурясь то ли от смеха, то ли от кольнувшей сердце боли.

— Вам плохо? — воскликнул Билл.

— Ничего страшного! — И хотя каждое слово стоило Дэвиду больших усилий, ему удалось успокоить Билла, встревожившегося при виде его бледности. — Сейчас все пройдет. Задохнулся немного. Только и всего.

Билл вернулся на кухню, которую прибирал после ужина. Дэвид слышал, как он мыл посуду и гремел тарелками, устанавливая их в сушилку. Мифф спела колыбельную песенку, поцеловала свернувшихся калачиком малышей и ушла.

Как всегда бывало и прежде, покой и уют этого маленького дома умиротворили его. За те несколько минут, что он пролежал с закрытыми глазами в кресле, ушло мучительное беспокойство за Гвен, отпустила боль в сердце.