Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Я не знаю, почему я сюда пришла, — томно говорит она. — Я ужасно себя чувствую!

— Ну, ну… — поглаживает ее по руке заботливый полковник Даунрайт.

Столкарт носится туда-сюда, пожимая всем руки и приветствуя своих гостей. Он купается в лучах всеобщего оживления, слушая изысканные сплетни этого блестящего общества. Какая опера будет сегодня? Нет-нет, он не скажет никому, даже мисс Мэннерс, подарившей ему самую очаровательную из своих улыбок, даже мистеру Эджкамбу, отозвавшему его в сторонку для частной беседы, даже племянникам капитана Джеймса Хэя, столпившимся вокруг Мармадьюка и слегка утомившим его своими расспросами.

— Это тайна, — улыбается он и ускользает от любопытных, устремляясь навстречу графу Траутмансдорфу, который продолжает созывать гостей к себе на обед в брюссельскую резиденцию. Потом Столкарт замечает Болджера, машущего ему поверх голов леди Вилье и леди Дигби.

— Еще одно, — шепотом говорит ему Болджер, показывая последнее суровое послание от сэра Джона. Эти письма приходили целый день. Столкарт скользнул глазами по аккуратным буквам, выведенным рукой главного следователя. «Ждите неприятностей», — говорилось в послании.

— Я поставил Тима в фойе, — говорит Болджер, и Столкарт кивает в знак согласия.

«Ждите неприятностей». Чего еще ждать? Неприятности случаются каждый день: неприятности с декорациями Маринери (которые не хотят подниматься), неприятности с сопрано синьоры Шинотти (которое не хочет опускаться), с воинскими костюмами Лупино (которые не хотят застегиваться), но прежде всего — с синьором Марчези, который не хочет выходить на сцену. Морской ландшафт из папье-маше, грозный окрик Мармадьюка, нитка с иголкой и дополнительная плата темпераментному тенору помогли уладить, соответственно, все эти маленькие кризисы. Теперь морской ландшафт уже установлен, Шинотти в слезах, воинов зашили в греческие туники, а Марчези обязательно появится сегодня вечером, пусть даже не с первой секунды, но появится. Да, сегодня будет не одна, а две оперы: двойной билет. И что же? Креймер поворачивается к Стол-карту, и Столкарт кивает. Креймер поднимает скрипку—и звучит музыка. Столкарт запрокидывает голову и глядит в мерцающее пространство под потолком, где сияющие созвездия свечей рассказывают ему сказку о непринятой жертве и жестокой, гибельной любви. Столкарт думает о Трое и Спарте и об их судьбах. Он думает о деревянных конях. Перед ним скорбно проплывают беззвучные струны. Столкарт грезит о летящих черепахах.

Когда вступительное анданте сменяется несколькими тяжеловесными пассажами, за которыми следует отчаянный спор между гобоем и флейтой в соль-миноре, сэр У. У. Уинни откидывается на спинку кресла и вспоминает ночь в Париже, четырнадцать лет назад, когда звучала та же музыка, и замирает от восторга, когда раздается первая строка отвратительного либретто Дю Руйе.

— Ах, — бормочет он. — Глюк. Припоминаю, как в Париже…

Чарльз Фокс громко советует ему заткнуться. Из-за кулис выходит синьор Мориги.

— «О беспощадная Диана, зачем ты возжелала этой жертвы…» — поет он, стоя перед хором греков в красных плащах. Его перебивает хор во главе с синьором Морелли в жреческом одеянии и с мясницким ножом в руке. Потом Морелли и Мориги поют дуэтом (струнные pianissimo , слышны лишь благородные звуки гобоя и фагота), а затем появляются две женщины, мать и дочь. Дочь волнуется по поводу предстоящей свадьбы, но жених (синьор Форливези, полный и любвеобильный) быстро успокаивает ее, и кажется, что все в порядке. Но на заднем плане виден синьор Морелли, размахивающий своим ножом. У него за спиной жадно рычат греческие солдаты.

— Что-то знакомое… Я уверена, что знаю эту оперу… — задумчиво обращается к леди Хэррубай леди Фосетт.

— Ммм… — соглашается та.

Сэр У. У. Уинни, сидящий перед ними, снова откидывается на спинку кресла.

— «Ифигения в Авлиде», — шепотом сообщает он дамам.

— А-а-а…

На сцену выходит хор, который поздравляет Ифигению, удачно избравшую жениха. Вступает Ахилл, потом следует короткий балетный эпизод, вызывающий бурные аплодисменты галерки. Когда Ифигения и Ахилл подходят к алтарю, служитель останавливает их, и ужасные предчувствия Ифигении подтверждаются: она слышит, что отец хочет принести ее в жертву. Под крики и свист из оркестровой ямы появляется виновник ее страданий. Греческие солдаты теряют терпение, и Ахилл громко поет о том, что убьет всех, кто встанет ему поперек дороги. Но Ифигения покоряется судьбе. Влюбленные должны расстаться. Воля богов должна быть исполнена. Музыка звучит все громче, становясь в этом месте несколько беспорядочной, и это не ускользает от чуткого слуха ценителей.