Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

Мармадьюк откинулся на спинку стула и улыбнулся. Сидя здесь и вертясь в порочном кругу своих мыслей, он услышал из коридора какие-то скребущие звуки. Мармадьюк выглянул за дверь; перед ним стоял Тим, подсобный рабочий, поставивший на пол ведро при виде хозяина. Мармадьюк опустил глаза и увидел плескавшуюся в ведре мутную серо-зеленую жидкость.

— Эти мазилы опять поработали?

Тим утвердительно кивнул и пошел дальше. Мармадьюк заметил лозунги на стенах театра два месяца назад. Сперва таинственные послания заинтриговали его, потом он решил, что все это чепуха, и послал Тима стереть их. Но теперь он уже начинал беспокоиться. Казалось, что люди Фарины избрали театр Мармадьюка для каких-то своих, особых целей, что они нарочно стараются как-нибудь испортить эту цитадель высокого искусства. Но когда Мармадьюк пожаловался сэру Джону, тот повел себя с ним резко, почти до грубости.

— Чепуха, Столкарт. Вы когда-нибудь выглядываете на улицу из своего драгоценного театра? Эти надписи повсюду…

Мармадьюк посмотрел и убедился, что сэр Джон прав. Лозунги были по всему городу. Фарина. Фарина…

Тима больше не было слышно, и Мармадьюк закрыл дверь. Через несколько минут раздался стук, возвещавший о приходе посетителей. С одним из них Столкарт был смутно знаком; он радушно приветствовал гостей.

— Мы встречались у де Виров?

Старший из двух посетителей принялся мерить шагами кабинет Столкарта, а его огромный мускулистый спутник молча стоял в дверях с таким видом, словно ожидал нападения. В своем роде это было смешно, но Мармадьюк не улыбнулся. Он внимательно выслушал предложенные условия и расценки. Он думал только о Марчези и понимал, что жирный кошелек с золотом поможет развязать его жирное золотое горлышко.

— … доступ во все помещения и ко всему оборудованию, гардероб, реквизит, механизмы… — говорил высокий.

— Прекрасно. Оркестр будет…

— Оркестр не понадобится.

— Конечно, конечно, — согласился Мармадьюк.

— Мы нанимаем ваш театр на одну ночь. Больше вам не нужно ничего знать.

А потом Мармадьюку назвали сумму, которая помогла ему одним махом избавиться от смутного недоверия к предложению, а в будущем развеет и все подозрения Болджера, хотя мысль о том, что все эти деньги пойдут на предварительный гонорар Марчези, сделает болджеровские изъявления радости несколько неискренними.

— Это вполне приемлемо, — спокойно сказал Мармадьюк, в ушах которого уже раздавался звон золота, — порочный круг размыкался: черепахи, Марчези и деньги становились на свои законные места.

— Остается только назначить дату, виконт, — сказал Мармадьюк своему гостю.

— Через два месяца. Десятого июля, — ответил Кастерлей.

Виконт и Ле Мара ушли, оставив Столкарта в полном восхищении и несколько озадаченного (хотя и не озабоченного) тем, для какой цели этим господам понадобился его театр. Закрыв глаза, он уже видел своих вожделенных черепах, выстроившихся на крыше здания.

Да, сэр Джон ничуть не обеспокоился из-за жалобы Столкарта. Имя Фарины было нацарапано и намалевано на каждом общественном здании от Грин-парка до Шедуэлла. Надписи делались зеленым мелом — может быть, это тоже был какой-то шифр, тайна, которую следовало разгадать? Этого сэр Джон не знал. Компания Фарины ушла в подполье. Его прислужники, в том числе и Штольц, бесследно исчезли, а о самом предводителе ходили разнообразные и противоречивые слухи. Говорили, что он поехал за оружием в Париж, Амстердам или Лиссабон; что он принял духовный сан, стал наемным работником в Тотил-Филдз, уплыл в Индию, умер или восстал из мертвых, словно ангел возмездия или приспешник дьявола; что он сам распускает о себе все эти слухи. Говорили, что череп Фарины сделан из цельного слитка серебра, что он пьет яд без всяких дурных последствий, что он сражался с корсарами под началом Гази Хассана. Он, дескать, помнил свое рождение и знает, когда и как умрет. Одним словом, это был Фарина.

Для сэра Джона, который кожей чувствовал, как напряжены нервы возбужденной столицы, Фарина был чудовищем, рыщущим по канализационным трубам и подземным ходам, таящимся в подвалах и погребах, в темных укрытиях под мостовыми и домами. Однажды он уже высунул голову на свет Божий, проревел, что жаждет свежей крови, и исчез из виду. Но он обязательно появится вновь, этот ненасытный хищник, и снова потребует кровавой пищи. Он стоял за всем, что нарушало спокойное течение жизни города. Фарина был грязью, зловонием, мерзостью и распадом. Он был всеми теми необъяснимыми смертями и непредсказуемыми крушениями, и сэр Джон не мог его поймать.