Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— В ту ночь призом была Розали, — сказала старуха.

— Призом?

— Победитель получал ее на всю ночь — если, конечно, был в состоянии воспользоваться своей победой.

— И кто же в ту ночь победил? — медленно спросил сэр Джон.

— О господи, да это был новичок, я его прежде никогда не видела, а с тех пор он приходил всего один раз. Как же его звали… он приходил еще раз, с месяц тому назад… скорее всего, француз… — Мимо прошла служанка, которая несла на кухню зарезанного гуся.

— Джемми! — окликнула ее старуха. — Как звали того парня, новенького, что выиграл в кубки? Помнишь — того, с французским именем?

Джемми на мгновение задумалась.

— Пьер, — произнесла она. — Такой тощий тип. Как же они его называли, дайте подумать… кажется, Длинный Пьер.

— Да, вроде так, — неуверенно сказала старуха. — Длинный Пьер.

Сэр Джон неторопливо повернулся к старухе. На его губах заиграла легкая улыбка.

— Ламприер, — тщательно выговорил он.

— Да! — уверенно подтвердила старуха. — Именно так его и звали. Ламприер.

В полумиле от трактира обладатель французского имени, не подозревающий о том, что его кто-то обсуждает, сидел, погрузившись в раздумья. Ласковый месяц апрель, спокойствие которого было нарушено только визитом к Камнееду и снежной бурей пятого числа, Ламприер провел в бесконечных странствиях по королевству своего словаря.

Словно призрак из будущего, он кочевал между исаврами и воинственными лакедемонянами, лестригонами, которые поедали моряков, высаживавшихся на их побережье, и мандурийцами, которые ели собак. Он продирался сквозь заросли жестколистных лавров в Лации, где позднее поднимутся стены гордого Рима, и терялся в толпе раскрашенных куртизанок предместий. По дорогам Месопотамии, Паннонии и Самарии он проводил линии, которые потом станут границами, и отмечал селения, которые превратятся в города. Он видел точки, которые время сделает соперниками Рима и Вавилона: Лютецию, Олисипию и Лондиниум, — и странные места, которые уйдут под землю, оставив о себе память лишь в невероятных легендах: Офиодес, топазовый остров, появлявшийся лишь по ночам; лабиринты Лемноса, Крита и Лесиной, где глубоко под землей, в одной из трех тысяч комнат, лежат забальзамированные мумии священных крокодилов; Самофракию, где рождаются все тайны мира. Неутомимый путник достиг Трапезунда на берегу Понта Эвксинского и двинулся дальше, по морю, к треугольному острову Левка, где по одному из вариантов предания Ахилл взял Ифигению в жены. Но здесь ее не было. Дальше — через Киммерию и Боспор Фракийский, к Средиземному морю, на север, в Либурнию, на юг, через песчаные побережья Сиртов к Мелите и Утике, куда бежали карфагеняне, когда их сопротивление было сломлено, а город сожжен. Вдоль скалистых берегов Серифа, к которым волны прибили ящик с Данаей и ее сыном, через плодородные холмы Наксоса, где Ариадна тщетно призывала покинувшего ее Тесея; и в глубь континента, к Скамандру, который был назван Ксанфом теми богинями, что купались здесь еще до рокового суда Париса: Минервой, Юноной и Венерой. Путник искал всех троих.

Но Ксанф оказался лишь грязной речушкой, Карфаген лежал в руинах, а почва у Замы насквозь пропиталась кровью воинов Сципиона и Ганнибала. Путник с трудом пробивался сквозь многообразные сведения. Он узнал, что Либурния опустилась до какой-то постыдной войны. На берегу была Квиза — странное поселение, вроде мавританское. В Онеуме вообще не происходило ничего примечательного.

Тенар располагался на южной оконечности Европы. Велин — это стоячий пруд, а в Умбрии шли частые дожди. Кто-то упоминал город Ксиленополис — возможно, Плиний? На берегах Зираса почти ничего не росло.

По мере того как неделя за неделей проходил апрель, Ламприер все больше убеждался в том, что всем этим городам, царствам, островам и морям чего-то стало недоставать. Мертвая хватка, которой они когда-то вцепились в него, теперь ослабела, и привычные представления Ламприера постепенно менялись. В общих чертах древние города оставались прежними, но они как будто засохли и стали прозрачны, как дым. Если бы он попытался коснуться пальцем знакомых образов, то, казалось ему, кожа и плоть тотчас разошлись бы, обнажив такой же бесплотный скелет. Этот мир не мог быть предан забвению, но все же его скалы и горы уступили упрямым ветрам, его моря и реки обмелели и высохли, и сама плоть этого мира истончилась и стала почти неуловимой для мысли. Его вещественность утекла, словно песчинки в песочных часах, под напором грядущего, захлестнувшего прошлое. Ламприер понимал, что за недоверчивость и критическое отношение надо платить. Цветущие поля, на которых некогда резвилось его воображение, высохли и покрылись трещинами. Дорогим его сердцу героям пришлось отказать от дома. Ламприер спрашивал себя, где же теперь их царство. Они блуждали в пространстве, пустом и без света, бесцельно сбиваясь в кучки; мужчины и женщины сновали по призрачным улицам города, не видя друг друга, каждый шел по своим делам. И Ламприер блуждал среди них, в этом городе изгнанников; он вглядывался в их лица, переходил от одной группы к другой, не прекращая искать ту, единственную. Ифигения бежала из Тавриды со своим братом и его спутником. Куда же она потом подевалась? Их добыча, статуя Дианы, позднее оказалась в Комане, а может быть — в Спарте или в Ариции (в этом источники противоречили друг другу). Орест и Пилад возвратились в Аргос. Но о ней не было никаких сведений. Ифигения присоединилась к тем тысячам затерянных, чье начало забыто и неизвестен конец. Кроме города не было ничего — лишь плоские равнины да тусклые небеса. Лица — маски, снятые с трупов, шелуха воспоминаний. Только город оставался прочным и незыблемым — будь то Троя или Карфаген, Первый Рим или Второй, — стены цепко держали память о прошлом. Запах пожара, первая брешь в стене. Он должен ее разыскать прежде, чем толпы вражеских солдат ворвутся на городские улицы и станут взламывать двери и поджигать дома, ища награду Париса — бесценное сокровище, поглотившее их всех безвозвратно. Лица, одно за другим, всплывали из небытия, но все они не были тем лицом, что он искал. Даная, Ифигения, Елена… Джульетты среди них не было.