Бен Окри - Голодная дорога

К вечеру Мама раскашлялась. Ее глаза воспалились от пыли, и всякий раз, когда она вставала, то еле волочила ноги. Когда она пошла на двор, то качалась, словно пьяная, от своих коммерческих неудач и приставаний кредиторов. Она быстро вернулась, и я заметил, что ее глаза стали странными. Каждый раз, когда она уныло запевала свой мотивчик для привлечения равнодушных покупателей, ее глаза начинали плавать кругами в глазницах. Когда спустился вечер, переменились ветры и с заходом солнца пришел холодок, Мама стала дрожать за столиком и стучать зубами. Но она упрямо пыталась продать хоть что-то, вся сотрясаясь от дурного ветра: лицо натянутое, нос вспотевший, глаза слегка обезумевшие. Другие женщины поселения, заметив в ней перемены, посоветовали ей идти отдыхать, ко она не двинулась с места. Мы всё сидели с разложенным на столе товаром, в темноте и в пыли.

Когда, наконец, Мама сложила столик, вечерняя темнота углубилась, и ветер засвистел в высоких деревьях. Дрожа всем телом, тем не менее заставляя себя, с молчаливым упорством она постирала во дворе нашу одежду. Потом вымыла комнату, сварила котел свежей пищи, истолкла ямс для папиного обеда, и, изнемогая от усталости, легла в кровать. Но кредиторы и тут не оставили ее в покое. Они возобновили свои атаки, появившись у наших дверей, громким шепотом разговаривая о деньгах, которые мы им задолжали, увеличивая сумму с каждым новым разговором, стуча к нам в дверь. Когда терпение Мамы лопнуло, она на них закричала. Они громко поклялись ничего больше не давать в кредит и продолжали требовать деньги до самой ночи.

Мы стали беспокоиться за Папу. На улице все темнело и темнело, ночные птички запели свои песни, а его все не было. Когда мы, наконец, устали от ожидания, Мама заснула на кровати, а я расположился на полу, Папа громким шагом вошел в комнату, принеся с собой тени ярости. Его алкогольное дыхание пахло его дурным настроением. Он зажег свечку, увидел Маму спящей и пришел в гнев.

— Я хожу по всему миру, ищу работу, чтобы прокормить нас, а ты спишь? Гнусная женщина, вот ты кто!

Папа весь кипел и выкрикивал оскорбления в течение получаса, никого не слушая и ни на что не глядя. Мама встала с кровати и, отчаянно дрожа, пошла на кухню.

— Маме нехорошо! — сказал я.

— Ничего с ней не случилось, она просто гнусная, вот и все.

— Ей нехорошо, — повторил я.

Но он меня не слушал. Мама пришла с подносом еды. Как она ни пыталась унять дрожь, тарелки подпрыгивали на подносе в ее руках, но Папа в своей ярости на нее и глаз не поднимал. С великим аппетитом он шумно поел. Он не пригласил меня поесть с ним, как делал это обычно, и даже не предложил ни куска рыбы. После того как он доел последний маленький кусочек, он немного успокоился и рассказал нам, как обошел весь город под жгучими лучами солнца, ища работу и не найдя ничего. Во время короткой паузы Мама рассказала ему о кредиторах, и Папа нашел новую отдушину для своей ярости. Он грозился исколошматить их до полусмерти за то, что они приставали к Маме. Он сказал, что разбросает их зубы по всему лесу, что изобьет их так, что в одночасье они превратятся в дряхлых стариков.

— Я скормлю их мозги встречному ветру! — прокричал он.

Маме пришлось затратить немало сил, чтобы убедить его воздержаться от таких агрессивных поступков, но демон ярости вошел в Папу, и он бурлил, как котел, и проклинал все на свете. Он курил сигарету за сигаретой, поскрипывая суставами, прохаживался туда и обратно, наполняя комнату своим неугомонным духом. Он говорил о том, как он всегда помогает людям и как они после этого опускают его в грязь, проклинал всех кредиторов, которые пришли на праздник, обглодали кости кабана, попили пива за наш счет и теперь при первой возможности предъявляют претензии Маме. Он жаловался на то, как люди объедают его и затем всаживают нож в спину. Эти жалобы я слышал всю жизнь. Его сигарета яростно разгоралась, в то время как он придумывал свежие вариации старой истории. Мама внезапно просыпалась и так же внезапно засыпала. Папина огненная тирада была направлена на все на свете. Я заснул рядом с Папой, проклинавшим вероломство мира и исчезнувшим в моем сне.

Когда я проснулся, Мама лежала в поту на кровати и вся сотрясалась от дрожи. Папа купил лекарство от малярии и горькие корни, настоенные на желтом спирту. Мамины зубы стучали, глаза смотрели под странным углом, и Папа с перебинтованной головой сел рядом с ней, обняв ее больной рукой. Он приложил теплые компрессы ей на лицо и на лоб. Я встал и поприветствовал Маму, но она едва могла разговаривать. Она крепко прижала меня к горячему телу, и я сам начал дрожать. Она прижала меня так крепко, что мои зубы тоже застучали, и вскоре я почувствовал, как в меня вошла ее лихорадка. Мои глазницы загорелись. Папа, заметив, что со мной происходит, вытащил меня из опасных маминых объятий и дал мне попить горького донгояро в качестве меры предосторожности. Затем он отправил меня принять ванную. Я почистил зубы, помылся и, когда я вернулся, Папа уже приготовил еду. Мы сели и вместе поели из одного котелка, пока больная Мама тяжело дышала в кровати.