Наталия Вико - Шизофрения

В сумочке Александры завибрировал мобильник. Она сдвинула крышку и посмотрела на экран.

«Все мужики — козлы! — сообщила СМСка. — Позвони».

«Ленка», — поняла она и усмехнулась, предчувствуя неизбежное сладкое самоистязание от предстоящего разговора. С Ленкой — когда-то эффектной, по-кошачьи грациозной кареглазой девицей, а ныне — сильно располневшей дамой с двойным подбородком и скептическим взглядом на жизнь, отравленную существованием таких «козлов», как бывший муж, они познакомились много лет назад. Точнее, их познакомил тот самый «козел», который, понятно, тогда еще таковым не назывался. Напротив, красавец-культурист с бархатисто-ласковым голосом, всегда в расстегнутой почти до пояса рубашке с короткими рукавами, обнажавшей его накачанные грудные мышцы и бицепсы, был похож на античную музейную скульптуру, на которую по недосмотру надели брюки. Впрочем, нет, скорее на аппетитную, намазанную медом булочку, вокруг которой роились бывшие, нынешние и будущие поклонницы. Александра усмехнулась и даже встряхнула головой, чтобы отогнать воспоминания и заставить мысли вернуться в настоящее.

— …Одни люди, — продолжал лектор, — как в античные времена — заняты неустанной погоней за деньгами, престижем и властью, не задумываясь о том, что придает жизни ее истинный смысл. Но во всякую эпоху находятся такие, которым мало одной видимости — они стремятся проникнуть в самое сердце реальности. В отличие от нас, в большинстве своем оценивающих все вокруг себя в духе традиционного антагонистического дуализма…

— Который люди, собственно, и назвали «диаволом», — небрежно сказал Сережа, то ли размышляя вслух, то ли демонстрируя эрудицию перед ней.

— …то есть — все попарно: черное и бе­лое, он и она, правильно и неправильно, добро и зло, — продолжил лектор, бросив удивленный, но одобрительный взгляд в сторону Сергея, — гностики были выше примитивного дуализма и выделяли три рода людей: «перстный», что означает вещественный или материальный… вспомните в этой связи пушкинские строки про «наперстников разврата», — он сделал паузу и оглядел аудиторию. — Какое изумительно точное употребление слова! — воскликнул с восторгом. — Другой род — «душевный», он же психический, третий — «духовный» или, как они его еще называли, пневматический.

Сережа неожиданно хмыкнул. Видимо, слово пневматический у него вызывало другие ассоциации.

— Гностики считали, что душевный род может стремиться либо к духовному, либо к материальному, — лектор сделал паузу, давая время всем оценить сказанное. — Если выбирает духовное — спасется, если вещественное — уподобится перстному роду, пребывающему во тьме кромешной в полном неведении относительно высшей реальности. В область же божественного бытия без потерь возвратиться могут только пневматики…

«Люди „перстные, душевные и духовные“. Неплохо! Во всяком случае, перекрывает разрыв», — подумала Александра, мысленно пополняя собранную в «Артефакте» коллекцию дефиниций. «Люди быта и люди жизни», «люди материальные и люди духовные», «люди горизонтальные и люди вертикальные», «люди низкочастотные и люди высокочастотные» — количество уже известных ей определений, подчеркивающих разницу, было велико. В отличие от привычного для нее профессионального деления людей на больных, здоровых и относительно здоровых, эти определения почти непреодолимым барьером разделяли людей на две группы, как жителей разных планет. Но все они действительно были как «черное» и «белое», как «да» и «нет», в них отсутствовало промежуточное звено, включавшее тех, кто находится на границе и может выбрать дорогу вверх либо вниз, или же остаться на месте.

«И Владимир Соловьев считал себя вот таким же — „пограничным столбом“», — вспомнила она прочитанное вчера.

— «Душевные», — в большинстве своем хорошие, добрые, зачастую набожные люди, — лектор бросил взгляд на женщину в первом ряду, даже в помещении не снявшую платок с головы, — в начале жизни перенимают, а потом ревностно охраняют чужой опыт, придуманные когда-то кем-то модели поведения и обряды, заботясь только о точности повторения. Но они становятся нетерпимыми, а порой и агрессивными, когда кто-либо осмеливается усомниться в правильности столетиями отстраиваемой процедуры и привычного уклада той части их жизни, которую они считают религиозной. Однако религия — лишь первая ступень, первый этаж духовности, на котором еще нужны определенные правила и организа­ция, предлагаемые церковью. Но для чего люди приходят в храм? Для того чтобы выполнять обряды, или для того, чтобы в тишине один на один пообщаться с Богом? Так нужны ли посредники? — задал он риторический вопрос. — Несомненно, нужны. Тем, кто не знает, как общаться. На первой ступени священники в храмах подобны школьным учителям, овладевшим простейшими навыками и приемами, — снова посмотрел на женщину в платке, спина которой, как заметила Александра, напряженно выпрямилась. — Другие же люди, которых гностики назвали «духовными», быстро освоив опыт предыдущих поколений и проанализировав его, вырываются за рамки догматического мышления и стандартных моделей, создают свой собственный метафизический или материалистический взгляд на мироздание. Главными для них являются свобода мысли и выбора. Именно они горели в средние века на кострах инквизиции, отлучались от церкви и предавались анафеме, осуждались и порицались большинством, но без них — «белых ворон», романтиков-утопистов человечество было бы обречено на вечное средневековье, — лектор отпил глоток воды из стакана с легкомысленной надписью «Кока-кола». — На самом деле любой человек изначально духовно свободен и его духов­ная свобода выше любой религии, потому что включает в себя все религии, нерелигиозное мировоз­зрение и науку…