Наталия Вико - Шизофрения

— Как это ты под платьем разглядел-то? — развеселился Ревзин.

— А у меня образное мышление хорошо развито! — засмеялся Соловьев, но вдруг оборвал смех, услышав бой часов. — Сколько пробило? — нахмурился он, будто не поверил.

— Шесть.

— Да неужто шесть?! — изумился он.— Ничего себе я заработался! Опять, понимаешь ли, «автоматическое письмо» на меня опрокинулось.

— Не только письмо автоматическое, но и значки я у тебя в тетради краем глаза углядел, — Ревзин глянул вопросительно. — Сейчас не хочу докучать расспросами, но… что за значки там у тебя в тексте? Шифр какой?

— Да-да… значки… Понимаешь, — Соловьев оживился, — в прошлый раз тоже много знаков было… и символов… и вот что интересно, безо всякого с моей стороны ожидания я обнаружил, что они восходят ни много ни мало — к традициям герметической египетской религии.

— Так ты считаешь герметизм египетской религией? — поинтересовался Ревзин.

— Пару раз даже упоминание было имени ее основателя — Гермеса Трисмегиста, или Трижды Величайшего. Он, кстати, ко мне сегодня приходил, — сказал Соловьев вполголоса, подавшись к приятелю.

— Гермес? В библиотеку? — невозмутимо уточнил Ревзин, пряча улыбку.

Соловьев не успел ответить, потому что из читального зала вышла мисс Литтл и направилась к ним. Лицо ее, видимо, с целью скрыть багровые пятна, выступившие от волнения, было обильно присыпано пудрой, что, в сочетании с высокой прической и открытым лбом придавало ей сходство с королевской особой.

— Господа, изволите ли вы продолжать занятия или на сегодня уже… достаточно? — спросила она, многозначительно посмотрев на Соловьева.

— Да-да, дорогая мисс Литтл, — смущенно улыбнулся тот, — уж пожалуй довольно на сегодня. Благодарю вас. Книги оставьте на мое имя, я еще с ними завтра поработаю. — Подожди минутку внизу, я только тетрадь возьму и вещи, — попросил он приятеля и направился в читальный зал.

Через полчаса Ревзин, поднявшись по лестнице, обнаружил Соловьева сидящим на верхней ступеньке с открытой тетрадью в руках.

— Ой, Саша! — радостно воскликнул тот, поднимаясь. — Я только на минутку присел.

— Да, ладно, чего уж там, — снисходительно улыбнулся Ревзин. — Говорил же я тебе, что библиотека Британского музея, как ловушка. Кстати, как думаешь, Владимир , лет этак через сто-сто пятьдесят потомки, верно, будут снисходительно посмеиваться над нашими духовными исканиями и иллюзиями? — вдруг спросил он, приостановившись.

— Над техническими достижениями может и будут, а что же касаемо души… — Соловьев задумался. — Вечное — не устаревает. Дай– то им бог до позабытых высот древней философской мысли подняться, к коим мы сейчас заново притрагиваемся…

Клуб «Артефакт», куда приехала Александра, обосновался в уютном московском переулке в обветшавшей снаружи, но вполне сохранившейся внутри исторической постройке, в которой в советские времена располагалось то ли общество трезвости, то ли научного атеизма. А может и оба вместе, потому как неизвестно, что тогда было важнее для человека новой исторической общности — не пить или не верить в бога. Старинный особнячок неведомым образом укрылся от зорких глаз городских чиновников, жадных до всего муниципального недвижимого, как по мановению волшебной палочки превращавшегося в иномарки, породистых жеребцов, предметы роскоши и иные милые вещицы, способные порадовать глаз и скрасить скучную, монотонную и низкооплачиваемую службу на благо вечно недовольных жителей города. На самом деле, никто точно ничего не знал. Поговаривали даже о том, что по указанию некой жены некого высокопоставленного лица строение было зарезервировано карандашной галочкой в обширном списке городской недвижимости, и в результате даже не включено в городской реестр. А может просто номер перепутали. В адресный реестр внесли один, а на дом повесили табличку с другим. Разве ж уследишь за всем в таком большом хозяйстве? А потом супруга этого самого лица, закрутившись в вечной женской суете и хлопотах по бизнесу, вроде как потеряла интерес к объекту. Но ведь кто знает этих женщин? Сегодня потеряла, а завтра снова найдет и строго спросит. Карандашную галочку в списке ведь никто не отменял. Потому осторожные управские чиновники постройку от коммунальных благ на всякий случай не отключали, глупых вопросов вслух не задавали и на открытые торги дом выставлять остерегались. Да и что там выставлять, если ни в реестре, ни в регистрационной службе записи нет? Благодаря этому невероятному стечению обстоятельств дом-призрак продолжал существовать, и вольнодумная общественность хорошо знала где, потому что регулярно здесь собиралась еще со стародавних времен заката перестройки, похоронившей гигантского идола с многосложным именем «идеологическаяборьбадвухмировыхсистем», решавшего за неразумных жителей страны «что такое хорошо, и что такое плохо», и безжалостной рукой отправлявшего мотать сроки любителей просмотра на экзотических тогда видеомагнитофонах «Греческой смоковницы» и прочей разлагающей западной кинопродукции, которая (и до сих пор не понятно) то ли еще эротика, то ли уже порнография? Впрочем, какая разница для прокуроров страны, в которой семьдесят лет не было секса? Разве что иногда, кое-где, по ночам и очень-очень тихо, чтобы не побеспокоить соседей за тонкими перегородками коммуналок.