Наталия Вико - Шизофрения

— Извините, ради бога, — смущенно улыбаясь, повернулась она к спасителю, растерявшемуся не меньше, чем она сама.

— Ишь, весело ей! — заметив улыбку на лице дочери, завопила мать, подбоченясь. — Только в голове и есть, чтобы мужикам головы крутить. Уже хахаля себе в магазине завела! В минуту!

Мужчина испуганно отпрянул, видимо, опасаясь обвинения в попытке изнасилования.

— А мать бьет! — жалобным голосом посетовала старушка повернувшимся на шум покупателям. — Бье-е-ет меня… Мать родную. Что не так — сразу руки распускает. Молотком по ногам бьет. По коленкам. А сама-то из психушки своей не вылезает. Вот как! — на глазах у нее выступили слезы.

— Как вам не стыдно, девушка! — возмущенно воскликнула пожилая женщина, укоризненно глядя на Александру.

Вдохновленная поддержкой народных масс, маман запричитала:

— Я ее поила, кормила, а она приходит ко мне, когда дома меня нет, без спросу все полотенца перевешивает, зубную пасту прячет, туалетную бумагу себе отматывает. Силы моей нету, — смахнула слезу. — Вот так и коротаю дни одна, а дочери все не до меня…

С туалетной бумагой маман немного переборщила, поэтому случайная союзница ретировалась, опустив голову.

— Мамаша ваша? — негромко спросил мужчина, сочувственно улыбаясь.

— Ну да, — усмехнулась Александра. — Об этом уже весь магазин знает. А я — дочь-злодейка. Вы ж слышали. Великая актриса в ней умерла. Точно умерла, — громко повторила она, пристально глядя на страдалицу.

— А-а, — немедленно подхватила та тему. — Чтоб я умерла, хочешь? Ждешь — не дождешься! Подожди. Немного осталось. Я уже чувствую — месяца не протяну. Помру!

«Да ты уже двадцать лет грозишься!» — хотела сказать Александра, но промолчала и решительно направилась к кассе…

На свежем воздухе маман немного поостыла и даже попросила сходить с ней в сберкассу за пенсией.

Александра сначала хотела отказаться, но потом решила, что горькую чашу лучше пить сразу, а не цедить маленькими глоточками несколько дней, хотя и высказала сомнения в том, что пенсию уже начислили. Но маман была решительно настроена получить именно сегодня.

В сбербанке, как обычно, народу было много. Пенсии выдавали два операциониста. Пенсионерка встала в хвост очереди, туда, где людей было поменьше. Минут через двадцать сотрудница банка сообщила, что деньги на счет еще не поступили. Отведя Александру в сторонку, мама скорбным голосом по секрету сообщила, что «эта фифочка — злая и ей никогда не нравилась» и предложила встать в очередь к другой сотруднице, которая «добрая и всегда ей пенсию дает». Доводы и возражения Александры она проигнорировала. Еще через двадцать минут, снова получив отказ, рассерженная старушка с воплями: «Они все здесь сговорились и денежки мои пенсионные крутят!» — попыталась устроить революционный митинг, но попытка была решительно пресечена «дочерью-злодейкой», вытолкавшей бунтарку на улицу…

…Наблюдая, как мать, прикрывая замок телом, отпирает дверь квартиры, Александра размышляла, уйти ей, или все же попытаться приготовить старушке обед.

— Входи уж, — примирительно сказала маман, распахивая дверь.— Только в доме ничего не трогай.

— Ну, что ты, мамочка, как ты могла подумать? — воскликнула Александра и, пройдя на кухню, открыла холодильник, чтобы положить туда продукты.

— Зачем это ты в мой холодильник залезла, а? Что тебе в нем надо? — немедленно услышала она окрик.

— Мам, я продукты кладу. Твои продукты — в твой холодильник, — голосом терпеливого психотерапевта пояснила она.

— Ладно, — смилостивилась маман. — Клади, но закрыть не забудь! — приказала она.

Про приготовление обеда Александра решила не спрашивать. Уже знала ответ. Предложила помыть ванну и туалет перед уходом и даже успела сделать шаг в направлении санузла.

— Нет! — мать подскочила со стула. — Не надо! Я бумагу только вчера новую повес… — все же осеклась она под взглядом дочери. — У меня хоть сил и не осталось, но себя обслужить сама смогу, — добавила гордо…

По дороге домой Александра соображала, как помочь мамуле. Таблетки, которые она приносила, та воспринимала, как отраву. Показаться врачам — дочь в этом качестве она всерьез не воспринимала — тоже отказывалась, бурча себе под нос что-то про «врачей-убийц» и «прозорливого товарища Сталина», который бы порядок навел. Мать она не осуждала и не винила. Слишком стремительно изменился окружающий ее мир. Быстрее, чем старики — люди привычек, смогли адаптироваться к переменам. По привычке надеются на государство, которому посвятили всю нелегкую трудовую жизнь. Несгибаемое поколение строителей коммунизма — простодушное, прямолинейное, немного наивное, но по-своему привлекательное. Остатки совсем недавно новой, а теперь уже бывшей исторической общности — великого советского народа. У них — только два цвета: черный и белый, точнее, красный и все остальные.