Сандро Веронези - Сила прошлого

Увы, чек подползает туда, куда и устремлен мой взгляд, за ним следует ручка “Паркер” с золотым пером, вероятно, подарок на день рождения, когда эта женщина еще отмечала свои дни рождения; я смотрю на него, не могу не смотреть; собираюсь с духом, беру ручку, снова смотрю на то, что мне видеть невыносимо, на этот бумажный прямоугольник (Банк Фучино), со всеми его высокомерными нулями и идущей понизу длинной и язвительной надписью, дублирующей для верности ту же сумму ( пятнадцать миллионов , где решетка нужна для того, чтобы Джанни Орзан, получатель, найдя ручку того же цвета и как следует поупражнявшись в имитации почерка, не мог, слегка поправив верхнее число — заменив все нули на девятки, добавить своей рукой писателя-лауреата девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять в сумму прописью) — чек мятый, затертый в углах, замызгавшийся за шесть долгих дней, проведенных в компании жалких, мелкого достоинства купюр, просроченных телефонных карточек и скомканных квитанций, которые издевались над ним почем зря ( "Ты ни черта не стоишь, этот остолоп тебя не подписал…") ; он точь-в-точь как те, кого чудом откопали живыми спустя неделю после землетрясения, но в отличие от них не молчит, потеряв голову от яркого света и не веря своему счастью, напротив, он кричит во всю глотку, из последних, покидающих его сил. “Черт вас возьми, — рявкает он, — вас, жалких дилетантов всеобщего братства, вы хотите что-то сделать и ничего не делаете, вы раздаете чеки и их не подписываете, вы вынуждаете мать ребенка, лежащего в коме, встречаться с вами, мчаться на поезде, хватать такси, заказывать мороженое и оказываться в жутких ситуациях, и все из-за вашего поганого легкомыслия. Я проклинаю вас, собаки!”

И все же, как бы тяжко ему ни пришлось, достаточно моей подписи, чтобы он утих и со мной примирился. Готово. Вот эти жалкие, едва читаемые закорючки, которые должны означать “Джанни Орзан” и которые я смиренно вывожу у него на загривке, и он уже воскрес, этот чудесный клочок бумаги, который, прежде чем попасть в передрягу, был Премией, а потом, пусть и на считанные секунды, катамараном, поездкой в Диснейленд и/или антресолью в комнате моего сына; и теперь он преображается снова, на сей раз окончательно, в десять дней растительной жизни ребенка. (Кстати, замечу мимоходом, что в мире может противостоять цивилизации, которая допускает такое?) “Без обид, парень!” — говорит он мне, перед тем как перекочевать обратно в бумажник, где сейчас вся мелочь, насмехавшаяся над ним, подожмет хвост.

— Спасибо, — слышу голос женщины.

“ Морганти. Оригинальная кулинария ”.

И что теперь? Я должен посмотреть на нее, как же иначе. Но сумею ли я это сделать? Сейчас я знаю, что было написано в больших черных глазах этой женщины с первой минуты: “Чеки, тупица , надо сперва подписывать, а потом дарить” — как я могу посмотреть ей в глаза? Проклятье, почему никто не отвел меня в сторонку после моего великолепного жеста — уходящий мэр, мэр, заступающий на должность, журналистка, — и не сказал, что чек хорошо бы подписать? Почему эта женщина не подделала мою подпись вместо того, чтобы ехать сюда и подвергать нас таким мукам? Разве ей мало достается и без этого?

Подходит официант, берет деньги, и пока он отсчитывает сдачу, окидываю его взглядом с ног до головы: тощая фигура, грязноватый передник, в ухе серьга, волосы ежиком, тонкая бородка — должно быть лет двадцати и, похоже, держит кота — руки исцарапаны. Он надрывает оба счета, сдачу кладет под стакан, говорит “спасибо” и уходит легкой, вихляющей походкой в сторону бара: наверно, гомосексуалист. И как я завидую его простым мыслям — о любви, деньгах, развлечениях…

— Могу я оставить вам свой телефон? — говорит женщина, я по-прежнему не осмеливаюсь на нее посмотреть. — Буду рада, если вы мне как-нибудь позвоните…

Наконец я решаюсь: поворачиваюсь к ней, будь что будет. К счастью, она на меня не смотрит: вынула из сумочки мобильный телефон и, наклонившись к нему, манипулирует кнопками.

— Извините, — говорит, — он у меня недавно, не помню своего номера…

Бип — бип — бип, — нажимает на кнопки, качает головой…

— Ах, вот он…

Поднимает глаза, и я вижу, что красота, исчезнувшая в ту леденящую минуту, вернулась опять, в сопровождении двух героев “Венецианского Анонима”…

— У вас есть, где записать?

Сую руку в нагрудный карман — записной книжки нет. Есть ручка Bic, без колпачка, а книжки нет — точно, вынул ее прошлым вечером, чтобы перечитать призыв японского императора, и оставил на письменном столе, а обратно, конечно, не положил.