Сандро Веронези - Сила прошлого

— Послушайте, — приступаю я, и это уже плохо, потому что я всегда начинаю с “послушайте”, для меня это что-то вроде слова-паразита, я это знаю, но это ничего не меняет, оно опять выскакивает у меня изо рта, а это значит, что я совершенно не контролирую свою речь, даже сейчас, когда я собираюсь сказать что-то очень важное.

— Слушайте меня внимательно, — продолжаю, — очень внимательно…

Умолкаю на мгновение, дабы проверить, намерен он меня слушать или нет. Он тоже молчит. Смотрит на меня и ничего не говорит, еще одно доказательство того, что беседа в его понимании — это как партия в бильярд: играешь до тех пор, пока не промахнешься, и тогда приходит очередь другого — следовательно, он признает, что сейчас очередь за мной. Ну что ж, с богом…

— Я не верю в вашу историю, — говорю я, хотя, естественно, это вовсе не то самое важное, что я собирался сказать и не сказал, потому что “то самое” улетучилось столь же молниеносно, как пришло. Помнится, я хотел рассказать ему что-то про апатию, которая порой овладевает тобой, и тогда ты волей-неволей подчиняешься обстоятельствам, и вроде бы то, что происходит, потрясает тебя до глубины души, только на самом деле это не так, тобой двигало одно лишь любопытство; именно в таком состоянии, сказал бы я ему — конечно, в самых общих выражениях, это всегда лучше, — я пустил его в дом, и ни в чем ему не перечил, и позволил распоряжаться здесь, как хозяину; на мгновение эта мысль показалась мне на редкость убедительной, но только на мгновение: я не успел облечь ее в слова, и она как-то поблекла; через какое-то время, я знаю, я снова к ней вернусь, но будет уже поздно. Он, кстати, тоже удивлен, я бы даже сказал, разочарован тем, что гора родила мышь: продолжает молча смотреть на меня, будто не верит, что это действительно всё, и ожидает какого-то подвоха. Помню точно такое же выражение в глазах некоторых моих противников — я тогда был кандидатом в мастера, и от меня ждали всяких чудес, — когда в финале партий, сыгранных хуже некуда, бледных, пассивных, я вдруг пытался провести комбинацию: делал вид, будто сейчас у них начнутся трудности, а через пару ходов шел на попятный. Казалось, они были разочарованы больше, чем я.

— Так вот, — долблю я в одну и ту же точку, — спасибо вам за ужин, даже за два ужина, вчерашний и сегодняшний, но если вам сейчас придет на ум продолжить говорить о том же, придется наставить на меня вашу пушку, поскольку я не намерен…

Звонит телефон.

— Анна! — говорю я.

Смотрю на часы: половина десятого, а я ей еще не позвонил. Мчусь к телефону, пока не успел включиться автоответчик, оставляя своего собеседника не у дел, что, в конечном счете, лучше любых самых решительных заявлений.

— Алло?

— Папа?

Это Франческино. До чего мне сейчас приятно слышать его голос. Какое облегчение думать, что он существует и все, что не надо в это верить или не верить. До чего приятно слышать, как он, по своему обычаю, сходу начинает тараторить (“Что ты делаешь?”, “Что делает Пиццано Пицца?”, “Когда приедешь?”), а потом вдруг закрывается, становится уклончивым, нехотя мямлит “да” или “нет” в ответ на мои вопросы (“Ты купался, малыш?”, “Ходили в лес?”), словно у него внезапно пропал ко мне интерес или я помешал какой-то захватывающей игре, и он торопится к ней вернуться; на самом деле дети всегда ведут себя именно так — телефон, к примеру, или другая современная техника не может надолго привлечь их внимание: все это принадлежит к миру взрослых и именно поэтому поначалу вызывает интерес, но быстро надоедает своей непрочностью, однообразием, правилами, которые необходимо соблюдать — только по этой причине, конечно, а не потому, что ему не хочется разговаривать с отцом, Франческино отделывается от меня и передает трубку Анне. Его, черт побери, не устраивает способ общения…

— Джанни, — голос у Анны вялый, словно она только что проснулась.

— Привет. Все в порядке?

— Извини. Это Франческино по собственной инициативе набрал твой номер, — какие странные слова она говорит.

— Ну, и что? Что в этом плохого?

— Ты, может, был занят…

Голос ее звучит холодно и как-то отстраненно.

— Что с тобой, — спрашиваю, — ты сердишься?

— Нет.

— Случилось что-нибудь?

— Нет-нет, — повторяет она опять. Но ведь действительно случилось: она до сих пор думает, что нам угрожает опасность…

— Послушай, — говорю я, — я собирался тебе позвонить, тут всё прояснилось, нам никто не угрожает, в тот вечер вышло недоразумение, этот человек не совсем посторонний…