Сандро Веронези - Сила прошлого

В нескольких метрах от него — Кевин Костнер, истекающий кровью с гримасой боли на лице, падает на колени перед ребенком и произносит: “Хочу тебе кое-что дать”.

Это финал фильма “Идеальный мир”, я сразу его узнаю. Бросаю взгляд на Больяско, чтобы понять, что он от меня хочет, а он кивком показывает, чтобы я продолжал смотреть.

Вдали, на самом заднем плане, выстроившиеся в ряд полицейские держат под прицелом Кевина Костнера, они не знают, что он безоружный. “Будь начеку”, - говорит полицейский, глядя в бинокль. “Если он сделает хоть одно движение…”, - говорит Бредли Уитфорд, целясь из винтовки.

Вмешивается Лора Дёрн, [54] Лора Элизабет Дёрн (р. 1967) — американская актриса, режиссер и продюсер. она тоже смотрит в бинокль: “Стойте. Еще секунду!"

Снова Костнер на коленях посреди поля, говорит ребенку “Возможно, однажды ты пойдешь туда…” и тянется к заднему карману джинсов.

“Он потянулся за оружием!” — говорит полицейский с биноклем.

Кевин Костнер достает из кармана карточку с Аляски, а Клинт Иствуд, повернувшись к полицейским, отрицательно качает головой: не стреляйте, он понял, что происходит; но Бредли Уитфорд со своей снайперской винтовкой…

Стоп: Больяско, распоряжаясь моим пультом, по какой-то причине решил, что пленка должна остановиться на этом кадре — крупный план: руки Бредли Уитфорда, сжимающие ружье, указательный палец на курке, сверкающие наручные часы, манжета рубашки, виднеющаяся из-под… Поверить не могу.

Манжета рубашки выглядывает из-под рукава пиджака. А это значит: на нем рубашка не с короткими рукавами. А это значит: этот тип запоминает всё, что я говорю и потом перепроверяет — он меня перепроверяет — и если замечает ошибки, заявляется ко мне домой, и тычет их мне в лицо, пользуясь моим телевизором, моим видеомагнитофоном, а я в это время должен разговаривать по телефону со своей женой, с которой явно что-то неладно…

— Ты не думай, что я специально все проверял, — говорит он, — чтобы потом прийти к тебе и уличить — не такой уж я зануда. Просто это было здорово, когда ты вчера вспомнил про этот фильм, потому что он мне тоже очень нравится, хоть он и американский, особенно то место, когда бандит говорит, что не знает, как поступил бы с неграми, которых он связал и заткнул им рот кляпом, если бы мальчишка в него не выстрелил, потому что так это и бывает, — он приходит в возбуждение, — у преступника нет ни малейшего представления о том, что он будет делать, пока он это не сделает: у него есть пистолет, о’кей, он целится в человека, допустим, но вовсе не собирается стрелять, пока не выстрелил, и если кто-то ему помешает, как в этом фильме, он так и не знает, стал бы стрелять или нет. В том, что выбор между добром и злом происходит словно бы случайно, и состоит, на мой взгляд, сущность преступности; это то, что делает человека преступником, а он может об этом даже не догадываться, тогда как в американских фильмах преступники всегда прекрасно знают о том, что они преступники, и очень этим довольны…

Он останавливается, словно пробуждаясь ото сна.

— Ладно, я собственно хотел лишь сказать, что этот фильм мне тоже понравился, — он снова спокоен, как и до того, как вдался в философию, — в общем, мне захотелось пересмотреть его, и я взял сегодня напрокат кассету, стал смотреть, и, понимаешь, когда дошел до сцены, про которую ты рассказывал, — до этой сцены — то не мог не заметить, что рубашка этого… как зовут этого актера?

— Бредли Уитфорд…

Он изображает на лице восхищение и больше ничего не говорит. Я же попросту сбит с толку, потому что этот человек — не в себе, он мифоман и параноик, причем в активной фазе, у него руки, которые могут согнуть кочергу, и он в полуметре от меня — достаточно оснований, чтобы снова испугаться. Но факт есть факт: манжеты на экране может не заметить только слепой, и как же, черт побери, я…

— Хочу тебе только сказать, — продолжает он, — что всё может обстоять не так, как ты думаешь или тебе помнится. Только и всего. Если бы мне хотелось просто с тобой поспорить, я бы мог сделать это и вчера, когда ты описывал сцену из “Овечьего сыра”: там Орсон Уэллс читает стихи не официанту, как ты сказал, а журналисту, и я это помнил точно, мне не нужно было…

Ничего себе — одно хлеще другого.

— А я что сказал?

Я вновь попался, делать нечего.

— Ладно, оставь…

— Нет, не ладно. Что я сказал?

— Да глупости все это…

— Нет, не глупости. Что я сказал?