Сандро Веронези - Сила прошлого

Тем временем мы все прикончили и наелись до отвала. Он еще глотает оливки, хотя по всему видно, что он тоже сыт и продолжает есть исключительно из чувства долга; действительно, еще одно, в чем мы бы сошлись: любую еду из закусочной, которую не съел сразу, потом есть нельзя. Поэтому или съедаешь все в один присест, или отправляешь остатки в помойку. Убедившись, что и он покончил с едой, запив знатным глотком пива, и закуривает сигарету ой! — я начинаю убирать со стола.

— Помочь тебе? — спрашивает, не пошевельнув и пальцем.

— Я сам.

Сейчас наступает самое противное, и это надо проделать как можно быстрее. Перемешанные объедки, сложенные неустойчивой горкой контейнеры, скомканная бумага — я собираю всю эту пакость, выношу на кухню, воротя нос, и бросаю в мешок для мусора. Потом мою жирные руки и перед тем, как вернуться на террасу, достаю из холодильника две банки пива — мне хочется пить, и ему, вероятно, тоже. Застаю его на террасе, вручаю одну из банок, он кивает, мол, “отличная мысль”, открывает банку и пьет, не отрываясь, с зажатой между пальцами сигаретой. Кажется, его внимание привлекли ласточки, которые носятся, как оголтелые, прямо перед нами. Он расстегнул пиджак, живот выпирает из брюк под болгарской рубашкой с короткими рукавами — той же, что вчера, на этот раз несвежей и измятой. Никакого следа пистолета, ни за поясом, ни в карманах: неужели он столь любезен, что пришел безоружным?

— Их неправильно называют ласточками. Ласточки крупнее и живут больше в деревне. А это стрижи.

Он продолжает еще какое-то время смотреть на ласточек (первый раз слышу про стрижей), потом усаживается и тянет меня за собой.

— А ты сегодня не слишком словоохотлив.

Я растягиваюсь на диванчике, подложив под голову руки.

— Пожалуй.

Чертовски хочется курить, проклятье. Он, причмокивая, выискивает языком остатки пищи — Анна этого терпеть не может. Потом откидывается на стуле и вздыхает.

— Ты только посмотри, красотища какая…

Действительно, вид сейчас необыкновенно красивый: небо какого-то немыслимого синего цвета с металлическим отливом, а благодаря ветру оно как будто сверкает глазурью. Жарко, и цветущий жасмин на моей террасе испускает почти невыносимый аромат. Огни Рима повсюду, а памятники просто озарены сиянием. Все, кажется, говорит о том, что есть все-таки правильный способ встречать ночь вместе с большим, уставшим, перегруженным историей городом, и мы его нашли.

— Послушайте, — говорю я внезапно, — для чего вы сюда пришли?

Вот, опять двадцать пять, с какой стати я раскрыл рот? Молчание работало, оно угнетало его. Для чего я раскрыл рот?

Он пожимает плечами:

— Захотелось поболтать с тобой.

— А если бы меня не было дома? Или в доме был кто-то еще?

— Ушел бы.

Он вскидывает глаза, следя за самолетом, который прочерчивает проблесковыми маячками свой путь прямо над нами.

— Послушайте, — говорю я, — я не верю вашей истории.

Он поворачивается ко мне, смотрит с удивленным видом.

— Какой истории?

— Про моего отца. Не верю.

— При чем тут это сейчас?

— При том — это и есть причина, по которой вы пришли.

— Нет. Просто захотелось поболтать.

— Поболтать и все…

— Да, и все. А что тут такого странного?

— И о чем мы с вами могли бы поболтать?

— Мало ли о чем…

— Вот как? Например?..

— Ну, не знаю. Много о чем… Можно поговорить о кино…

Он несколько раз приглушенно рыгает, и до меня доносится запах пивного перегара.

— Много о чем… — повторяет он и снова смотрит на небо.

Что мне делать? Я хочу освободиться от этого человека, но как? Вчера вечером я повел себя неправильно, я боролся, старался ему показать, насколько с точки зрения здравого смысла смешно все то, в чем он пытался меня убедить, но это не подействовало, он добился того, чего хотел — хотел рассказать свою историю и рассказал. Сегодня все иначе, мне удалось ему не поддаться, я почти уничтожил его своим молчанием, но, тем не менее, он по-прежнему здесь, как ни в чем не бывало наслаждается вечерней свежестью на моей террасе и благодушно отрыгивается, дожидаясь подходящего момента, чтоб начать все с начала. Даже сейчас он в более выгодном положении, чем я. Но ведь должен быть способ избавиться от него, есть же такие слова, которые могут объяснить ему, что все его потуги тщетны и что он может мучить меня всю жизнь, но никогда не убедит меня в том, что мой отец был русским шпионом, потому что мой отец не был русским шпионом.