Януш Гловацкий - Good night, Джези

— Убийство… Я звоню из больницы… Я убиваю тебя в себе.

Джези молчит, и довольно долго. Наконец выдавливает:

— Джоди. Я тебя ни к чему не принуждаю.

— Знаешь что, Джези… Ты недостоин того, чтобы стать отцом.

— Послушай… — отхлебывает виски из стоящего рядом с ванной стакана. — Джоди… — Но она уже положила трубку. Джези поднимает с пола книгу; руки у него мокрые, и страницы склеиваются. — Shit!

Снова звонит телефон. Джези уверен, что это Джоди.

— Послушай… — говорит он.

Но это Харрис — очень взволнованный.

— Нет, это ты послушай. Он согласен.

— Кто?

— Стивен. Ты будешь почетным гостем. То, что нам необходимо! Слышишь, кретин? Даже не скажешь спасибо?

— Спасибо, — медленно говорит Джези. — Спасибо.

— Fuck you. Работать на тебя — сущее удовольствие. — Похоже, Харрис не на шутку обозлился. Джези кладет трубку.

Снова звонит телефон.

Никто не отзывается, но Джези ждет, прислушивается.

Возможно, он и вправду видит веселую ораву еврейских мальчишек, которые бегут, опьяненные молодостью и скоростью.

По лицу его текут слезы, он прячется под воду, не отнимая трубки от уха.

Так мог бы начинаться порнографический фильм. Красивая обнаженная женщина на белом столе. Маше холодно, страшно, и она одна. Рядом что-то шипит. Маша думает, что вся эта техника, возможно, и представляет интерес, но только для здоровых. А сейчас ей страшно. Она всегда знает, если ей страшно. Потому что в такие минуты отчетливо ощущает свой мозг: он съеживается в костяной упаковке, как съеживались яички Кости, когда он залезал в холодную воду. Маша смотрит вверх на блестящий потолок: она отражается в нем нечетко, как в мутном зеркале. Но вот уже ее тело, дернувшись, приходит в движение, въезжает в трубу-гроб, который за ней захлопывается. И Маша чувствует, как превращается в машину для переваривания пищи, мочеиспускания, испражнения, и думает, что она пуста, что Бог из нее улетучился — Он не желает иметь дело с машинами. Она слышит скрежет, потрескивание, закусывает губу, думает вперемежку о смерти и о Джези, а потом о том, что Гоголя похоронили заживо. Ночью кто-то услышал под землей стук и убежал, а когда утром гроб откопали, Гоголь, вернее, его труп, лежал лицом вниз, под ногтями у него были занозы, а волосы совершенно седые. Так рассказывала мать, а аппаратура хрипит, сопит, но в конце концов все же Машу выплевывает. Потом беседа с седовласым опытным профессором, хитрецом и обманщиком, — частично по-английски, частично по-русски.

— А если я не соглашусь на операцию?

— Умрешь.

— Когда?

— Ты должна жить и не задавать дурацких вопросов.

— И все-таки — раз уж я задала дурацкий вопрос.

— Через месяц, через год, точно сказать не могу.

— Я бы предпочла подольше.

Ну и еще один вопрос, на который он ответил, прежде чем она спросила:

— Нет.

— Что — нет?

— Нельзя, до операции нельзя. Оргазм тебя убьет.

Ну и таблетки, таблетки, какие-то новые, дата следующего визита — она-то решила больше не приходить, но делает вид, что придет. Не возражает и все записывает.

Только выйдя, Маша понимает, что вошла с другой улицы, но это просто другое крыло больницы, а больница — та же самая, где они с Джези были ночью. И она поднимается на лифте на третий этаж и идет по коридору, не отвечая на взгляды больных, которых везут на процедуры и которые смотрят на нее радостно, как паук на муху. «Что, и тебя, такую молодую и шуструю, припекло?» Ну нет, она не позволит втянуть себя в больничную жизнь. И входит в ту же самую палату. На двух кроватях женщины все так же спят, укрывшись с головой, но третья кровать пуста, почему пуста, думает Маша, а сердце скачет, и ее прошибает холодный пот. Джези говорил, что еще две недели… но вот и медсестра, та же, что позавчера ночью, — узнала ее, к тому же она полька и знает русский.

— Малышка эта? — отвечает. — Выписалась утром, у нее все в порядке, было только подозрение на воспаление легких.

— Значит, у нее нет…

— Чего нет?

— Ничего, ничего, — тихонько бормочет Маша.

— Утром за ней приехали родители. Вы ее хорошо знаете? Славная девочка…

— Нет, — говорит Маша, — ничего, ничего (что еще она может сказать?)… ничего…

Ей слышится какой-то шелест, потом гул в ушах, словно перед тем, как заснуть, и остается только выбрать одно из двух: потерять сознание или взять себя в руки. Она выбрала первое, чтобы дать себе немного времени подумать.