Януш Гловацкий - Good night, Джези

Тогда она впервые усомнилась в помощи Лица, потому что от боли ее всю ломало и корежило. Да вот только изгнать из своего сердца Костю не сумела. Хотя он не появлялся и не звонил. Только через месяц она впервые подошла к дому, где была его мастерская: вдруг он с горя что-нибудь с собой сделал? Задрала голову, увидела свет, а из окон доносился смех, музыка и выплывал табачный дым.

Потом настала осень. Чтобы уберечь Машу от обвинений в тунеядстве и неприятностей с милицией, тетя Лиля, у которой были обширные связи, устроила ее в министерство путей сообщения, где она перепечатывала на машинке распоряжения и циркуляры. А после окончания рабочего дня бежала к учителю рисования, который из последних сил искал Бога и правду на дне рюмки, беспрерывно слушал струнный квинтет Шуберта, поясняя, что это прекраснейшая на свете беседа со смертью, и продолжал давать Маше уроки. А она, чтобы научиться обращению со светом и пространством, рисовала цветы, горшки, яблоки, башмаки, кисти рук, деревья. И это ее спасло. Вечерами, когда все домашние спали, Маша сидела, закурив сигарету, в кухне, смотрела в темное окно и водила по бумаге пером, набрасывая тушью тень тополей и свое лицо, отражавшееся в оконном стекле.

В конце ноября она встретила Таньку, которая призналась, что Костя был и ее большой ошибкой. Но в живописи он делает успехи, и группа, в которой Костя самый-самый, выставляется в Академии, и пускай Маша сходит посмотрит, поскольку что было, то быльем поросло. Маша как раз возвращалась с урока, и в папке у нее была картина с собачонкой, которую она сильно улучшила. Пойти она согласилась главным образом для того, чтобы последний раз посмотреть Косте в глаза и понять, как он мог и что он вообще за человек.

Там она увидела своего Костю, который стоял и разговаривал с той самой критикессой на слоновьих ногах, а Маше только по старому знакомству кивнул. Это было уже чересчур, она даже не взглянула на работы и выбежала из зала. А на лестнице какой-то студент сказал, что все это говно и что если она хочет посмотреть в глаза настоящему искусству, то в двух остановках метро отсюда, в доме, поставленном на капитальный ремонт, выставка современного искусства, подпольная и максимум однодневная, о которой знают только свои и избранные. Она поехала, дом, казалось, качается, позвонила условным звонком, дверь с трудом открылась, Маша шагнула вперед и чуть не упала. В длинном темном коридоре пол дрожал и прогибался. Он был беспорядочно выстлан кусками поролона, надувными матрасами и шуршащими газетами. На каждом шагу теряешь равновесие, тебя швыряет налево или направо, отлетаешь от стены и плюхаешься на колени.

А сверху и снизу на голову обрушивается смех, вероятно записанный на пленку, а через щели в стенах подглядывают развеселые лица.

Маша споткнулась, упала, поднялась, до двери впереди было добрых шагов пятнадцать, до входной двери — семь, она хотела вернуться, но за спиной у нее уже валялась на полу очень довольная парочка, дальше еще одна, и отступать было некуда. Маша закусила губу, почувствовала себя голой, обокраденной и осмеянной. Ползла, катилась, на четвереньках продвигалась вперед, пока не ударилась лбом в дверь, и это был конец выставки.

Маша слетела по скользким деревянным ступенькам во двор, и тут только ее бросило в дрожь, она несколько раз пнула ногой стену, разрыдалась и увидела Клауса Вернера. Высокий, гладко причесанный, в дорогом костюме и белоснежной рубашке — вне всяких сомнений, иностранец. Он протянул ей носовой платок и приветливо заговорил на безукоризненном русском языке. Сказал, что они знакомы, что однажды виделись у Соломона Павловича.

До Брайтон-Бич с Верхнего Манхэттена на метро тащиться почти целый час. На машине быстрее: сперва едешь через тоннель Бэттери, то есть под Ист-Ривер, в Бруклин, потом по Оушн-паркуэй к реке Гудзон, которая, прежде чем впадет в океан, широко разливается и в этом месте всегда забита торчащими из воды, как многоэтажные дома, океанскими лайнерами. Еще несколько поворотов — и вот уже Маленькая Одесса, то есть Брайтон-Бич, где шум океана заглушает грохот метро на эстакаде.

Кафе «Каренина» стоит прямо на boardwalk [23] Дощатый настил (англ.). Здесь — променад Ригельмана («бродвок») на Брайтон-Бич — деревянная набережная длиной 4,3 км (открыта 23 мая 1923 г.). , между «Татьяной» и гастрономом «Москва». Boardwalk — это деревянный помост шириной метров тридцать и длиной несколько километров, тянущийся по самому краю пляжа вдоль океана до конца Бруклина, то есть до Кони-Айленда. По дороге есть луна-парк, там заканчивается территория, завоеванная в тяжелых боях русской мафией. Остальное под контролем пуэрториканцев.