Когда вспоминаю этот эпизод, тут же на память приходят слова поэта:
Уходит наш поезд в Освенцим,
Наш поезд уходит в Освенцим —
Сегодня и ежедневно!..
Осенью шестьдесят седьмого однажды утром в издательство заявляется некто Старцев, изгнанный за профнепригодность из областной газеты, и говорит мне: «Отныне я — утвержденный обкомом главред, а вы ищите себе работу». Меня сдувает, как ветром. Но в городе меня знают, уважают. Проректор по науке рыбного института тут же предлагает организовать в институте издательский отдел. «Рыбкина» тематика не очень-то волнует, однако что делать?
У Димы работа идет успешно: борется, как может, со всякими бандитами и расхитителями, но я понимаю: способен на большее. А потому начинаю уговаривать готовиться и сдавать, несмотря на огромную занятость, кандидатский минимум: в шестьдесят четвертом он окончил университет.
Когда человек способен и ставит перед собой определенную цель, многого можно достичь. Успешно сдав в Калининграде философию и немецкий, Вадим едет в Москву, в Высшую школу МВД сдавать оставшийся экзамен и сдает его так успешно, что приглашают не в заочную, а в очную адъюнктуру. Мы начинаем добиваться разрешения на возвращение в столицу: он ведь подневольный человек — в погонах. С великим трудом муж осенью шестьдесят седьмого отбывает, а жить, слава Богу, есть где: его мать еще жива и обитает в одиннадцатиметровке на Арбате.
Просиживая дни и вечера в Ленинке, не забывает он и о нас с мамой: хлопочет разрешение на обмен калининградской квартиры. Нашлись Химки, и ровно через год покидаем пригревший нас Калининград. Уезжать из города нелегко, но так складывается жизнь.
* * *
В огромной многоликой Москве непросто сыскать работу — еврейка. Меня хорошо знали в Комитете по печати РСФСР. Когда работала главредом, ездила к ним чуть ли не каждый месяц, но они не ведали, что стояло в моем паспорте. Комитет был идеологической организацией, а потому… Однако, как ни странно, взяли в МВД, в Высшую школу, где Дима был адъюнктом. Взяли редактировать «пожарную» литературу. Круг замкнулся: пришла туда, в ту систему, от которой пострадала, от которой терпела всю жизнь. И стала этой системе служить верой и правдой. Прослужив девятнадцать лет — до пенсии, отредактировав сотни печатных листов учебников и учебных пособий, так и не удостоилась под полковничьих погон. И денег получала вдвое меньше.
Кадры бдили…
Дима защитился досрочно, за что в качестве вознаграждения получил тридцатник. Но разве дело было в деньгах? Став кандидатом наук, мог «вгрызаться» в дело, которое тогда только-только начиналось: в науку управления применительно к сфере правопорядка. Ему было интересно. За него была спокойна. А дальше жизнь повернулась так, что пришлось защищать и докторскую: начальник академии обязал к определенному сроку сделать это. И вот сейчас, будучи уж совсем на склоне лет, он имеет десятки учеников, которые тоже стали докторами и кандидатами.
На работе мне часто говорили: «Вам хорошо — у вас муж профессор». Но если бы говорившие знали, чего стоило это профессорство!..
Мама закончила свою профессиональную деятельность в шестьдесят. Сердце и тяжкий инфекционный полиартрит совсем доконали. Наступил восемьдесят седьмой. Она уже не выходила из дома, но по квартире как-то передвигалась. Однажды, так и не добредя из кухни до своей комнаты, упала и не смогла подняться. Я поняла: надо бросать работу. Пенсия у меня была. Мама знала, как дорога мне работа, и безмерно страдала. В какой-то страшный день, когда я на час отлучилась, она высыпала целую упаковку клофелина в свой поильник. Хотя таблетки плохо растворились в воде, выпила всю. Прибежала соседка — врач-реаниматолог — и не дала вызвать «скорую»: «Нельзя нарушать волю старого больного человека, врача, который больше не хочет жить», — сказала она.
Но мама не умерла, а только проспала двое суток. Однако непорядок произошел. Глаза стали полубезумными, она едва нас узнавала. Не смыкая глаз ни днем, ни ночью, все кричала: «Инна, Инна, зови Горбачева: бациллы, микробы!..» Иногда какое-то сознание проблескивало.
Чтобы дать Диме хоть немного отдохнуть, стала вызывать «скорую», просить, чтобы делали какие-нибудь «сонные» уколы. На третий или четвертый день врач сказал: «Ваша мать неадекватна, ее надо в психушку». На мое возражение, что в психушку меня не пустят, чтобы за ней ухаживать, не обратил внимания, заявив: «скорая» больше не приедет.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу