Июль пятьдесят четвертого. Все ребята из учебной группы получили назначения — кто куда. В основном на Дальний Восток. И только я осталась «в распоряжении Министерства народного образования Татарии». Хожу в Кремль, где оно размещается, каждый день. И однажды, наверно, на десятый день, приглянулась очень деятельному маленького роста человеку — Нури Галеевичу Галееву, директору восьмой бугульминской школы. Просмотрев внимательно мой диплом и уж не знаю что подумав, он говорит: «Беру учителем русского языка и литературы в старшие классы. Квартиру дам, замуж за нефтяника выдам. Поедешь?»
Я еду. Выбирать не приходится, а Бугульма тогда была перспективным городом: начиналась большая татарская нефть.
Квартиру, конечно же, не дают: приходится несколько дней, живя в гостинице, топать по засохшей грязи бугульминских улиц, пока нахожу угол за печкой у Бардиных. Хозяйка — медсестра, старик — зубопротезист, дочь Лида — врач санэпидстанции.
Нефть почти не дала толчка, как сказали бы теперь, развитию инфраструктуры города. Он — довольно большой, разбросанный и абсолютно утопающий в непролазности. Такой грязи не видела никогда и нигде. Грязь стягивает с ног резиновые сапоги. Не знаю, что теперь там по этой части.
Школа — неблизко: приходится топать и топать, но — по молодости — топается. Учителя принимают хорошо, особенно завуч Мария Васильевна. Она часто приходит на мои уроки — просто так, послушать. Любит литературу, а я стараюсь, очень стараюсь. Пыла много.
Стоит осень пятьдесят четвертого. Я больше не хожу на отметку, но штамп в паспорте все еще есть. Жду освобождения, и, конечно же, ни один человек не знает, что у меня что-то «не так». При всем своем положении — комсомолка: в комсомол приняли еще в Кокчетаве, в сорок пятом. И парторг школы начинает приставать со вступлением в партию. Что могу ответить? Выкручиваюсь. По-моему, он что-то заподозрил, потому что дядька — тертый, неглупый, фронтовик.
Перед самым новым пятьдесят пятым завуч встречает радостно-игривым сообщением: «Инна Александровна, вам звонил из Казани мужчина и очень приятным баритоном просил срочно, второго января, приехать в Казань». Сразу понимаю: Юналеев. Купив в тот же вечер билет, выезжаю и Новый год встречаю в купе одна. Сердце замирает от радости.
Остановившись в общежитии, в бывшей своей комнате, что-то мямлю про неотложные дела, которые заставили приехать, и переночевав, наутро бегу на Черное озеро.
Юналеев встречает приветливо, и даже приобняв, предлагает снять пальто, потом ведет наверх, в министерские апартаменты. Министром оказывается высокий, полный татарин, очень холеный, и когда он предлагает сесть, у меня все «едет»: пол, потолок, стены. Юналеев подскакивает со стаканом воды. Министр просит успокоиться и говорит, что не понимает, как можно цвет советской молодежи так долго держать в «таком положении». Вам сейчас, говорит он, выдадут совершенно чистый паспорт, а обо всем, что с вами случилось, следует забыть, как страшный сон, как страшный сон… Никогда и нигде не пишите об этом в анкетах.
Разговор закончен. Мы отбываем восвояси, а Юналеев даже целует меня.
До сих пор не помню, как добираюсь до общежития. Девчонки не могут понять, почему купила несколько бутылок портвейна и закусь. В тот же вечер уезжаю обратно в Бугульму. Впервые в жизни чувствую себя пьяной и чуть не опаздываю на поезд: ребята закидывают меня и мой чемоданчик уже на ходу. Кончилась неволя, но в неволе остаются родители, а потому радость — неполная.
В Бугульме обзавожусь друзьями. Поздними вечерами, возвращаясь домой, месим бугульминскую грязь вместе с Львом Моисеевичем Адлером, историком нашей школы, образованнейшим человеком, выпускником Московского университета, фронтовиком. Он часто бывает на моих уроках, и его разборов боюсь больше всего, но желаю: понимаю, как квалифицированно все выстраивает. Лев Моисеевич не сосланный, но тоже гонимый. На фронте, вступая в партию, не указал, что его отец был репрессирован в тридцать седьмом. Уже в Бугульме один из недругов докапывается и добивается, чтобы Адлера исключили из партии. Весь израненный, бывший капитан, разведчик, он подвергается страшным унижениям, хотя через несколько месяцев его все-таки восстанавливают.
Приходит к Бардиным и Ильюша Белый, сослуживец Лиды — врач-эпидемиолог родом из Казани. Его отец тоже репрессирован, но уже вернулся. Илья тщательно это скрывает.
В «Нефтянике Татарии» работает Томочка Левина. Мы учились с ней в одной группе, а наши родители — ее мать и мой отец — когда-то «химичили» на одном факультете.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу