Хосе-Мария Виллагра - Антарктида

Миновав строй, Мария молча остановилась перед офицером. Постукивая стеком по сапогу, он еще раз внимательно оглядел ее с ног до головы, удивленно подняв бровь. Впрочем, поднятая бровь значила у чилийского офицера все, что угодно, не только удивление. Чилийский офицер поднимал бровь, даже сидя на унитазе. Но Мария посмотрела ему в лицо так обыденно, что офицер невольно поднял и вторую бровь и в его глазах промелькнуло даже что-то вроде испуга. Немного поколебавшись, он пожал плечами и, решив действовать по уставу, молча пригласил Марию в свой автомобиль. В казармы — так в казармы.

Это был видавший виды джип, с потертыми сидениями бордового бархата, отороченными желтой бахромой, и рулем в белом, пушистом чехле. В задней части джипа торчал громадный зенитный пулемет, больше похожий на небольшую пушку. Чтобы пулемет не срывался со стопоров и не бил солдат в поворотах по головам, его намертво приварили к станине, так что стрелять из него было невозможно. Но все это было не очень важно. Ведь оружие чилийской армии нужно лишь для того, чтобы производить впечатление на женщин.

Офицер любезно открыл перед Марией дверцу и, оставив расхристанного сержанта старшим, сел за руль. Некоторое время они ехали молча. Согласно тактике, офицер давно должен был ухватить Марию за коленку. Но он лишь покосился на девушку и почему-то не сделал этого. Наконец он произнес, не отрывая глаз от дороги.

— Вы что, с ума сошли, так глядеть на офицера? В Антарктиду захотели?

Он по-прежнему не пытался задрать Марии платье и даже не смотрел на нее, хотя видно было, что неуставные отношения с женщиной даются ему нелегко. Какая-то монашка голосовала на углу, и офицер притормозил рядом.

— Подкинете до казарм? — спросила она, улыбаясь офицеру обильно накрашенными губами. Но едва тот сошел на тротуар, чтобы помочь монахине забраться в кузов, та вдруг ловко прыгнула на водительское место и выдернула ключ зажигания из замка. Мотор фыркнул и стих, и, пока офицер удивленно поднимал свою бровь и таращился на монахиню, из ближайшей подворотни вышли люди, встречаться с которыми любому военному хотелось бы меньше всего.

Люди молча окружили офицера. Здесь были несколько дезертиров, все еще ходивших в обтрепанной, вылинявшей форме, и какие-то непонятные личности — женоподобные парикмахеры, бесполые диск-жокеи, пара танцоров в трико и обтягивающих майках, но большинство выглядели вполне солидными, хорошо одетыми, убеленными сединами мужами из самых приличных слоев общества, встретив которых в борделе, никогда и не подумаешь, что перед тобой повстанцы. У некоторых, правда, были накрашены губы и подведены тушью глаза. Размалеванная монашка скинула свой капюшон и также оказалась молодым, румяным парнем. Никакого оружия у повстанцев, разумеется, не было. Оно было им совершенно без надобности. Было видно, что они готовы разорвать офицера голыми руками.

— Девушка! — развязно обратился к Марии один из повстанцев. — Вы не одолжите нам вашего кавалера?

Мария сразу узнала Санчеса, опасного государственного преступника, фотографии которого были развешаны по всему городу. Даже на лобовом стекле джипа красовался его портрет. Он носил точно такие же очки с толстыми стеклами, как у Генерала, и на своих фотографиях ужасно на него походил. Только вместо фуражки на его голове красовался черный берет с маленьким распятием вместо кокарды.

— Краснозадые мерзавцы! — взорвался вдруг офицер. — Вы идете не просто против общества. Вы идете против человеческой природы! Вы позорите своих отцов и матерей!

— Мои отец с матерью умерли молодыми, — мягко оборвал офицера Санчес.

Офицер стоял весь красный, усики вытянуты в струну, губы сжаты в презрительной ухмылке, глаза пылают гневом, на скулах играют желваки, тщательно выбритый подбородок гордо вздернут, бровь — посреди лба. Повстанцы смотрели на него с плохо скрываемым восхищением.

На Марию никто из них не обратил никакого внимания. Лишь один попытался было заговорить с ней и затянул свою обычную песню о равенстве, о том, что надо бежать отсюда, что якобы в Антарктиде где-то в горах есть база их единомышленников, настоящий монастырь духа, где нет различий между мужчиной и женщиной. Однако Мария хорошо знала истинную природу его чувств по отношению к ней. Она взглянула повстанцу в глаза, и тот потупился.

Мария пошла прочь и через минуту оказалась на центральной пласа де Армас. Громада Ла Монеды высилась прямо перед ней. Проход к дворцу был загорожен колючей проволокой. Прямо перед входом громоздился розовый танк. Его крашеные гусеницы вросли в асфальт. Вся площадь насквозь простреливалась взглядами солдат, и, пока Мария пересекала ее, на ступенях дворца возникла настоящая паника. Офицеры разглядывали ее в полевые бинокли. Некоторые солдаты, не выдержав напряжения, бросали оружие и с воплями кидались прямо на колючую проволоку. Один из офицеров бросился распахивать перед Марией ворота, и его руки так тряслись от волнения, что он не сразу сумел защелкнуть бархатные наручники на ее запястьях.