Хосе-Мария Виллагра - Антарктида

Или взять, к примеру, доктора Уртадо. Он всегда заходит ко мне по четвергам. Для консультации. Посмотрит на мой нос, который врачевал сто лет назад, и при этом на его лице такое выражение, будто он судьбу мою решает. Мол, трудный случай! Глаза выпучит. Брови распушит. У доктора Уртадо брови пышнее, чем усы у нашего Генерала. Но я-то прекрасно знаю, о чем он в этот момент думает. О кукурузных чураско с говядиной, которые я ему, как всегда, предложу после всего отведать.

Он привык к моим чураско еще в те времена, когда был моим мужем, и с тех пор жить не может без того, чтобы не полакомиться ими хотя бы раз в неделю. За едой я ему и сказала, что ко мне завтра зайдет „эта негодница Мария“. Так он даже жевать перестал! Смотрел на меня так, что я боялась, как бы его мохнатые глаза не вывались в тарелку. А ведь, кажется, что ему за дело до бедной девушки? У него отбоя от пациенток нет. Правду сказать, доктор он еще тот, только и знает, что свои носы, но зато в этом он — настоящий мастер! Женщины со всего Сантьяго записываются к нему на консультацию за несколько лет, чуть ли не с рождения. А в приемной всегда толпится несколько дам, желающих получить консультацию вне очереди. И каждую ему удается убедить в том, что ее носик великолепен и не нуждается ни в какой косметической операции. Доказательства, которые при этом предъявляет доктор, не оставляют места для сомнений в верности диагноза. Ни одной не отказывает! И если Мария не задрала нос после консультации у доктора Уртадо, то это что-то значит! Впрочем, пусть судят ее, как хотят, да я и сама при каждом удобном случае ругаю ее потребной девкой, стараясь отвести глаза всем этим дурням. Ведь что бы они ни подумали о ней, все равно все их мысли будут об одном и том же. Молодец эта Мария!

Никому не позволяет водить себя за нос!

Да что доктор Уртадо! Отец Донато, как только при нем упоминаешь о Марии, начинает вытирать ладони о сутану. Он и называет-то ее на людях не иначе как сестра или еще того пуще — дочь, лишь бы скомпрометировать ее лишний раз. И трет ладони. Я всегда нарочно завожу с ним речь о „нашей сестрице“, чтобы только увидеть это. А уж что это за признак, мне отлично известно. Отец Донато — мой духовник. Нет такого греха, в котором этот человек ни заставил бы меня каяться.

А адвокат Абелардо! Это животное! Все играет бицепсами. Маньяк! Ведь он же просто-напросто преследует Марию. Устроил за ней натуральную полицейскую слежку. Подозревает ее в заговоре против всего человечества! Уж кому-кому, а мне известно, что скрывается за этим рвением. Я отлично помню, как жила с ним. Это было не супружество, а целый детектив!

Даже архитектор Фарамундо, этот престарелый мальчик, который все никак не расстанется со своей крысиной косичкой и воздушными замками, — и тот явился, чтобы посмотреть на Марию и ее бесстыдство. Он всегда так сосредоточен. Всегда думает об одном и том же. И я знаю, о чем именно. Мы поженились с ним сразу, как только он демобилизовался из армии.

Я их всех любила. Я их всех и сейчас люблю, этих вечных женихов, этих никчемных вдовцов при живой жене. От них теперь остались одни носы да бакенбарды. И какая все-таки молодец эта паршивка Мария! Она всем им дает почувствовать!»

Ванглен прекрасно помнил, что чем глубже погружался он вверх вслед за Килленой по подземелью внешнего мира, тем тяжелее становилось его тело и тем легче — мышечное чувство. С каждым шагом ему становилось все проще держаться на ногах, потому что воздух вокруг него становился все плотнее и гуще. Сначала воздух стал, как вода. Ванглен почти всплывал в нем, и только возросшая тяжесть тела позволяла ему и дальше погружаться вверх. Когда Ванглен вынырнул из подземелья на дно верха, то ему казалось, что дышать этим плотным и вязким воздухом вообще невозможно. Каждый вздох требовал таких усилий, что казался последним. Но вскоре выяснилось, что атмосфера здесь, внутри наружности, столь густа, что одного вдоха хватило на полдня. А спать можно было, вообще не дыша. Наружный воздух был так густ и насыщен, что его можно было пить. У него был не только запах, но и вкус. Этот воздух был сладок.

Более того, этот воздух можно было осязать, лепить из него невидимые снежки-линзы, которые довольно долго не расплывались, если их скатать как следует. Если долго трамбовать их, то эти комки становились твердыми на ощупь и их можно было кусать, как яблоки. Спать на деревьях было не очень удобно, и Ванглен наловчился сбивать себе из воздуха перину. Если повозиться и обстучать ее ладонями как следует, то такой постели хватало надолго. Спать на воздушной подушке было очень мягко, правда, пару раз за ночь приходилось просыпаться, чтобы ее обновить.