Елена Катишонок - Свет в окне

Она привыкла, что в затруднительных ситуациях все родные приходят сюда, в этот дом. Крестные жили не там и не так, как остальные члены некогда обширной семьи: у них была просторная квартира, и не на «форштадте», а в самом центре. В квартире были все удобства, много места и паркетные полы, но все это не мешало отношениям с другими – наоборот, позволяло помочь, а порой и дать прибежище менее благополучным родственникам. Тоня была крестной матерью всех своих немалочисленных племянников, а затем, по инерции или традиции, внуков своей старшей сестры и братьев; Федор Федорович неизменно был крестным отцом.

– Лелечка, – повернулся он к Ольке, – принеси мне, детка, очки из кабинета, я на письменном столе оставил.

В кабинете многое изменилось. Теперь здесь находился телевизор, а на том месте, где когда-то стояла кровать – последняя кровать Олькиной прабабки, – теперь была широкая тахта. Что-то еще изменилось. Девочка внимательно огляделась. Кушетка! Исчезла кушетка, на которой любил отдыхать крестный. Как часто ей снилась эта комната, с чужими старухами, сидящими в ряд на белой кровати!..

– Спасибо, детка.

Крестный аккуратно вынул из конверта письмо и погрузился в чтение; жена носила из кухни тарелки.

– Леля! – послышался ее высокий, сильный голос, и Олька радостно бросилась на кухню.

Пока она помогала накрывать на стол, Тоня сделала ей несколько бутербродов, ловко подкладывая на тарелку то одно, то другое: «И вот этот салатик попробуй, я по новому рецепту делала; пальчики оближешь…», поэтому за столом Ольке делать было нечего. Не удержалась: съела ломтик селедки, лоснящийся от масла, а потом «вот этот салатик», оказавшийся необычайно вкусным, вернулась в кресло к «Отверженным» и продолжала читать, одновременно прислушиваясь к беседе.

Крестная не восклицала «с ума сойти» – она не сводила глаз с гостей, ухитряясь в то же время вставлять: «пирог с капустой», «селедочку попробуй…» Федор Федорович медленно проводил ладонью по щеке – Олька знала этот жест столько же, сколько его самого, – слушал, не перебивая и, в отличие от жены, ни на кого не смотрел, обводя комнату рассеянным взглядом. По этому рассеянному взгляду ясно было, что слушает внимательно. Очки отложил – значит, письмо прочитано. «Получив письмо, Фантина целый день не выпускала его из рук. Вечером она зашла к цирюльнику, заведение которого находилось на углу, и вынула из прически гребень. Чудесные белокурые волосы покрыли ее до пояса».

Олька представила, как она входит в парикмахерскую – парикмахерская поблизости от дома тоже находилась на углу – и расплетает косы. До пояса… нет, до пояса, пожалуй, волосы немножко не достают, но в это время парикмахерша оторвется от чьей-то наполовину завитой головы и лениво спросит: «Тебе чего, девочка?». Она перевернула страницу.

«– Какие замечательные волосы! – вскричал цирюльник.

– А сколько бы вы дали мне за них? – спросила она.

– Десять франков».

Интересно, сколько это – десять франков, как десять рублей? Если да, то новыми, конечно. И хорошо, если в парикмахерской не будет народу, а то сразу начнут вопить: «Почему без очереди?».

– Танта, – голос матери звучал трагично, – разве я не имею права на мать? Она мне родной человек, и я хочу по-человечески. Зачем же меня отталкивать, танта?

Олька украдкой скосила глаза к столу. Крестная (только мать называла ее «тантой») была растеряна; Федор Федорович нежно дышал на стеклышки очков, протирал их платком и так внимательно всматривался в результат своих усилий, словно ему отшибло слух. «Она купила вязаную юбку и отослала ее Тенардье».

– Я так думаю, мать есть мать, – вклинился Сержант. – Теща у меня, конечно, с характером, но с моей матерью они бы поладили. Мы хотим ее в гости пригласить, познакомить… Чтоб все как у людей. Я бы сам пригласил, но у меня своя гордость есть.

Он обиженно замолк.

«Эта юбка привела супругов Тенардье в ярость. Они хотели получить деньги», а Сержант и мать хотят помириться с бабушкой. Олька делала вид, что внимательно читает, а сама зажмурилась от страха. Когда-то в кино она видела фильм, пущенный задом наперед, – это было смешно и жутковато. Неужели ей и бабушке придется прокрутить назад эти четыре с лишним года, вернуться, пятясь, подпрыгивающими быстрыми шажками, в тот жуткий ноябрь, в детскую комнату милиции, а ей самой прожить еще почти пять лет там, где она живет сейчас?.. «Фантина выбросила зеркало за окошко. Она давно уже перебралась из своей комнатки на третьем этаже в мансарду под самой крышей».