Елена Катишонок - Свет в окне

– Так что думай, – неожиданно сказала Зинка.

«It did not occur to him to wonder what…» Кому «occur»? Или этому второму, как его?.. Пожала плечами:

– Жалко девчонку, конечно.

Зинка пружинисто спрыгнула на пол, хлопнула дверцей тумбочки и начала шарить внутри.

– Печенье где-то было, целая пачка… Ладно, фиг с ним. Ой, а вот и открывалка наша! Сама же и сунула, перед больницей. Сгущенку открыть?

Не отрываясь от книги, Настя помотала головой.

Зинка шелестела оберткой шоколадки. Повернулась к Насте:

– Вот и твой, между прочим, поматросит и бросит.

Настя вспыхнула:

– Он на курсы едет, повышения квалификации. С чего ты взяла?..

– Ну! – подхватила Зинка. – И тоже в Москву? Как тот, Галькин кадр?

«“Almost rude!” Mrs. Small said to Aunt Hester, when June was gone».

– Не вижу ничего общего, – реплика прозвучала суховато, и она добавила: – Разные люди, вот и все дела.

– Мужик до старости дите, – убежденно ответила Зинка, – просто игрушки у них разные. Малые дети машинками забавляются, а как вырастут… – она махнула рукой, не договорив.

«А как вырастут, в вагончики играют», – с горечью подумала Настя, и сразу всплыли обрывки нелепых разговоров Карла. Как-то получается, что Зинка всегда права в насущных делах. Так посмотреть – простенькая девчонка, с этими своими дурацкими присказками. И не сразу поймешь, что Зинка вовсе не простушка; а другие и докапываться не станут. Поженятся они с Толяном, снимут квартиру, а там, смотришь, и кооперативная подоспеет. Еще несколько лет – и сопливый мальчишка будет сидеть на полу, играть с машинкой. Толян вставит новые зубы…

А я?.. Настене стало вдруг так обидно и так жалко себя, что она уткнулась в книгу, стараясь не смотреть в сторону Зинкиной кровати, но глаза как приклеились к одной и той же фразе: «She was upset» – Она была опрокинута. Ее опрокинули. Ерунда какая-то. Кого опрокинули, Джун?! Конечно, одно дело – заливать родителям, как она найдет себе работу по специальности, а другое – найти такую работу. А жить где? Ирэн потому и плевать, попадет она домой или нет, что скоро она переедет в новый дом – вернее, не переедет, но без угла все равно не останется; Зинка с Толяном строят кооператив, а ей где жить? Из общаги вытурят, как только уйдет из цеха. «She was upset». Это я – upset , вот что. Хотя… Еще не вечер.

И я не такая размазня, как Джун.

Табеля выдали после третьего урока и сразу отпустили домой. Девочки дошли до троллейбуса и остановились. Томка предложила пойти в кино, «раз такая лафа».

– А что идет?

– «А если это любовь?» – Томка закатила глаза, отчего стало ясно: любовь, и двух мнений быть не может.

– Так мы же смотрели, – Олька вытащила из кармана варежки.

– Я еще раз хочу.

Они попрощались. Ольке не хотелось в темный зал, хотя бы и полупустой в дневной сеанс, потому что легко было представить, как Томка будет красноречиво вздыхать и поглядывать на нее, приглашая разделить переживания. Когда смотрели фильм, Олька добросовестно пыталась проникнуться любовью героев, но все казалось ей неестественным, только учителя похожи на настоящих. А когда Ксения бежала, говорила или плакала, то ясно было, что бежит, плачет и говорит молодая красивая артистка, а никакая не школьница. Да и форму они там не носят; интересно, почему? Неестественными показались малыши во дворе, которые хором дразнили Ксению – этим-то что? И как влюбленные целоваться начали в церкви… Впрочем, настоящих любовных поцелуев Олька не видела, но во время этой сцены Томка вцепилась ей в рукав мертвой хваткой, явно видя на месте героев себя с Гошей. После того как посмотрели, Томка долго повторяла: «А если это любовь?»

А если нет, думала Олька, но подруге ничего не говорила.

Она спустилась по узкой улочке – от снега она сейчас казалась шире – и вышла на Московскую. Обычно громкая и пыльная, сейчас Московская была неузнаваема: бархатно-белая, чистая и почти тихая – снег скрадывал скрежет трамваев.

Дом, где жила бабушка, был самый высокий, и в нескольких окнах уже зажегся свет; зимний полдень скуксился, солнце спряталось, но где-то еще подразумевалось за сплошными серыми облаками; снег стал сиреневым. Бабушкины окна темные – она была на работе, – но могло же случиться, что она вдруг вернулась раньше?

Нет, не могло: на работе табеля не выдают и никого раньше не отпускают. Олька медленно прошла мимо дома сначала в одну сторону, потом назад. Вспыхнуло еще несколько окон, в некоторых виднелись елки. Пора было возвращаться.