Елена Катишонок - Свет в окне

– Что вы меня прямо на стекла толкаете, смотреть же надо!

– «Скорую»!

– Да вызвали уже, вызвали… Умные какие. Скоро приедут.

– Без милиции тело трогать нельзя.

– Да-а-а… Такая «дура» долбанет, так…

– Это сверху, там ремонт.

Как раз в этот момент по лестнице загрохотали шаги, и двое мужчин в заляпанных спецовках выбежали из парадного. Растолкав народ, подбежали – и попятились.

«Скорая помощь» остановилась прямо у тротуара. Подошли санитары с носилками и остановились, переглянувшись. Врач присел на корточки, потрогал шею лежавшего и встал, ни на кого не глядя.

Прав оказался обладатель авторитетного баритона, потому что через несколько минут рядом со «скорой» появилась милицейская машина. Врач о чем-то спорил с милиционерами, повторяя: «Куда я это повезу, куда?!». У человека, которого санитары переложили на носилки, была точно такая же бородка, как у врача, но Карл отметил это как-то машинально: слово «это» прозвучало страшней, чем «тело».

– Тут вещи… портфель его, – сказал он.

Пришлось ехать в милицию, где долго выясняли, как портфель оказался у него, а сам он, Лунканс Карл Германович, на месте происшествия.

На место происшествия Карлушка приехал, чтобы посмотреть еще одну квартиру. Кто знает, твердил он себе, как все сложится у инициативной Марии с остальными звеньями обменной цепочки, вдруг что-то сорвется?

Квартира показалась Карлу темной и неприветливой. Хозяева, пожилая пара, жались друг к другу, словно им самим здесь тоже было неуютно. За окнами виднелся тесный двор. Карлушка поблагодарил и с облегчением закрыл за собой дверь, а еще через час расписался под протоколом и вышел из отделения милиции, оставив на столе портфель «пострадавшего», как опять-таки было записано в протоколе.

Мощная энергия Марии Михайловны (и, вероятно, неизвестных «тех»), его собственная беготня со справками сделали свое дело: обмен состоялся.

В выходные начал и закончил переезд, благо вещей было не много. Квартира, так понравившаяся с самого начала, теперь была в полном его распоряжении – с «моющими» обоями, которыми Мария гордилась не меньше, чем «сместителем», и, что самое главное, телефоном.

В горячке переезда и возни с вещами Карл больше всего боялся пропустить телефонный звонок. А телефон молчал, хотя он сразу послал Насте телеграмму с новым номером и специально просил Марию Антуанетту сообщать ему о звонках. Несколько раз он сам пробовал соединиться с Москвой, но получал один и тот же ответ: «Ваш абонент не отвечает».

Все понятно, говорил он себе. Выходной день: они пошли в кино, например, или в театр; в гости, наконец. Или, что вероятнее всего, уехали за город. Однако завтра последний день учебы, двадцать девятое мая; наверное, Ростику уже купили билет на поезд…

Утром следующего дня, когда он не спеша брился – первый день отпуска, торопиться некуда, – позвонили в дверь.

Телеграмма состояла из одной фразы: «СВЯЗИ ПЕРЕВОДОМ РАБОТУ ГДР СРОЧНО ВЫЕЗЖАЕМ МОСКВЫ = БАЕВЫ».

Действительно, уехали за город. Далеко за город.

Очень похоже на Настю: ни о чем не предупредить, а сообщить уже после того как решение принято. Потому и телеграмму дала так поздно. Карл уверен был, что не новый муж, а Настя сама это сделала и подписалась новой фамилией тоже нарочно, полностью отстранившись от их прошлой жизни.

Впереди был отпуск, самый длинный в жизни.

Настя откинулась на бархатную спинку сиденья. Телеграмма была хорошей идеей. Чем звонить, разговаривать, выслушивать ненужные и, главное, бестолковые вопросы Карла, лучше доверить информацию казенному бланку.

Степан Васильевич, правда, выразил недоумение: как же, дескать, вот так формально – вы же договаривались, что мальчик поедет к отцу?

Когда Степан Васильевич что-то не понимал или бывал удивлен, он чуть хмурился, так что на переносице у него появлялась горизонтальная полоска-морщинка, как будто он хмурился носом. «Карлу ничего нельзя объяснить, его можно только поставить перед фактом», – ответила Настя.

Пусть обдумает.

Морщинка на переносице разгладилась, лицо стало сочувственным.

Со Степаном Васильевичем Баевым Настя познакомилась прошлой весной, тоже в поезде, когда ехала к Лизе. Никаких бархатных диванчиков – самое обыкновенное купе; к счастью, она оказалась в нем одна, без попутчиков. Можно было смотреть в окно, думать о встрече с Лизой и Ансельмом. Опять будут удивляться, что приехала одна. «Я сынишку вашего только на карточке видела!» – вздохнет Лиза, хотя почти привыкла уже, в отличие от Ансельма. Тот опять возмутится: «Почему ты не пожалуешься, почему?!».