Елена Катишонок - Свет в окне

А вот и меняется, подумала она, раскрывая классный журнал. Меняется, и доказательство тому – она, Настена, бывшая Кузнецова, а ныне Лункане, и фамилия ее так же отличается от прежней, которых тринадцать на дюжину, как чудесный европейский город, где она живет, от поселка городского типа , откуда ей удалось вырваться.

Кого же из сорока двух вызвать? Да выбрать самую простую фамилию и не ломать голову.

Иванова Ольга, хмурая чернявая девочка, встала не сразу, а только после дружеского тычка в бок от соседки. Затолкала что-то в парту, подняла глаза и начала читать о Майкле со Стивом – бегло, но без интереса. Насте интерес был не нужен – гораздо важнее, как учащийся отвечает на вопросы по тексту.

Путешествие неуемной лондонской семьи позволило опросить с места человек двадцать; как выяснилось при подсчете, восемнадцать. Эльвира Михайловна одобрительно кивала с задней парты. Настя взялась за новый материал: текст, слова, домашнее задание. В общем, почти по конспекту. Не такая уж страшная тягомотина эта практика, всего месяц. Опять-таки, не сидеть же всю жизнь за конвейером? Да и зарплаты учителям повысили.

Звонок оказался таким же, как и в ее школьном детстве, и тоже произвел действие небольшой бомбы, взорвавшей сонный покой восьмого «Б» класса.

Странно было встречать в коридоре и в учительской однокурсниц; странно и непривычно, что взрослые учителя обращаются к ним по имени-отчеству, да и слышать по отношению к себе обращение «Анастасия Сергеевна» было все равно что надеть пальто на два размера больше. А когда вышла из школы, мысленно поздравила себя с удачным первым уроком и начала мечтать совсем о другом. Пусть Майкл со Стивом едут в Москву – она, Настя, поедет в Берлин, уже с теткой договорилась: «Конечно, деточка, приезжай в гости». Ничего, что попугайчикова наука не понадобилась – она еще пригодится: теткин муж по-русски не сечет, не то что сама Лиза. Как его называть – дядя Ансельм? Ничего, объяснюсь. А в магазине, а с соседями поговорить? Нет, не зря она столько трешек перетаскала грозной Эльзе Эрнестовне, даже если поездка состоится не скоро.

Летом можно отправиться в отпуск на Черное море, об этом Настена давно мечтает. Карлушка тоже загорелся: Грузия! Армения! Мы же собирались, помнишь? Настя не помнила, хоть он произнес смешное слово «Мцхета», словно чихнул. «Грузия? Армения? – удивилась она, – а зачем?» Он улыбнулся: «Красиво. Я никогда там не был». Пансионат тоже красивое слово, подумала Настя, и я никогда там не была – ни на Черном море, ни в пансионате, который в ее воображении был связан с нарядным и беззаботным отдыхом на море. Мы с мужем отдыхали в пансионате на Черном море. Отпускных вполне хватит на нормальный отдых. Осенью будет не до этого: пятый курс, диплом, залежавшиеся Форсайты, которых можно будет взять с собой на Черное море и неторопливо перечитать.

С такими приятными мечтами Настя вернулась домой. Прошла по квартире, пустой в это время дня; включила радио.

Одно и тоже: бури, отважно… Как будто маршируют и бухтят себе под нос, а не поют. В зубах навязло. Затянула поясок халатика, раскрыла тетрадь с конспектами и красиво написала вверху страницы: «План урока». Достала из портфеля учебник, и в это время позвонили в дверь.

На площадке стояла женщина с раздутой почтовой сумкой – не на боку, а скорее на животе. По лестнице поднималась Лариса. Почтальонша держала в руке конверт.

– Роспись мне нужна, девушка, – она совала Насте растрепанную тетрадку, – вот тут.

Письмо было адресовано Ларисе, которая уже стояла у двери.

Настя ей кивнула и протянула конверт. Не от Лизы; а жалко. Она вернулась в комнату, но дверь закрыть не успела, потому что Лариса вскрикнула. Настя быстро обернулась. Свекровь протянула письмо.

Короткий машинописный текст извещал, что «ответственный квартиросъемщик» должен освободить занимаемую им и членами его семьи жилплощадь в трехмесячный срок со дня получения настоящего уведомления. По всем вопросам следовало обращаться в квартирный отдел горисполкома по адресу…

Следовал адрес.

Через три месяца можно ехать на Черное море.

Можно было ехать на Черное море – еще час назад можно было ехать, еще полчаса…

Гады.

– Гады, гады! Какие гады!

Она выкрикивала эти слова во весь голос, стоя в прихожей и ничего не видя перед собой, кроме разорванного конверта с горисполкомовским штампом.