Елена Блонди - Инга

Конечно, Вива может думать лишь о своих ощущениях, возможно, у деловитой Вали Ситниковой они совершенно другие. Или у румяной круглой Фели (Вива фыркнула, вспоминая — Фелицада Кушичко)…

Но почему бы не обдумать себя. В двадцать ей казалось — все для молодых, а сорокалетние коптят небо, покорно доживая остаток жизни. И вот уже сколько лет после тех глупых двадцати она не устает удивляться тому, как радостно, оказывается, жить, дышать, ходить босиком или в новых красивых туфлях, расчесывать густые длинные волосы, смеяться, тревожиться за дочь, и вот теперь за внучку. А ждать, когда же наступит тот придуманный ей покорный остаток жизни, она давно перестала. Даже помнит, когда. Они сажали елочки, маленькие и пушистые, а Томе исполнилось тридцать шесть, девочки купили ей какие-то духи в нарядной коробке, и в обед сели в тени густых старых сосен — отметить. Некрасивая зубастая Тома, разливая по стаканам белое вино и стесненно улыбаясь шуточкам, вдруг сказала в ответ кому-то:

— А самое, девочки, страшное, что внутри все те же семнадцать…

Вике тогда было двадцать два. И она удивилась, этим удивлением поставив в душе зарубку, надо же — семнадцать, надо же — страшное. Почему страшное — понимала. Наверное, Томе, у которой растут две такие же крупно-зубые девочки, скрипачка и пианистка, а муж ездит на большом грузовике, до сих пор хочется побежать на танцы, и стоять потом у калитки, смеясь тихо, чтоб не услышала мама. А уже — никогда. Понимала. Но все равно удивилась. Но так как сама уже все дальше уходила от своих собственных семнадцати, которые у нее случились на год раньше, в шестнадцать, то решила без четко проговоренной мысли — не проводить никаких границ. — Вот я молодая. А вот я уже взрослая. И вот, о ужас, я женщина средних лет, да что там пожилая уже, бабушка.

Так и жила. И потому приходящий в ее сны жаркий мужчина, моложе лет на пятнадцать ее самой, не смущал и не пугала разница в годах. Пусть приходит, думала мокрая Вива, пусть — для радости. Ей нравились молодые мужчины. И нравились мальчики. Теперь она могла, сложив на коленях руки, смотреть, любуясь, как двигаются, и тела их поют песню мужской силы. И не хотелось, протягивая руки, окружить, сграбастать с криком — мое, не троньте, только мое. Оно и так было — ее.

На скале, рядом с белым пятном полотенца чернело что-то неразличимое. И Вива, подплывая, присмотрелась. Подняла брови, смеясь и хватаясь за мокрый камень с острыми закраинами.

— Саныч? Ты что тут?

От смутной фигуры полетел вниз, на скалу, светлячок окурка. Саныч, неловко вытягивая ногу, наступил, гася подошвой. Кашлянул.

— Рыбалил. За камнем тут. И слышу, плеснуло.

Вива осторожно выбралась, хватаясь за камни, встала, отжимая мокрые волосы.

— Полотенце дай.

Вытерев голову, навертела влажное, неровным тюрбаном и, подойдя, уселась на предупредительно кинутую Санычем ветровку. Обняла согнутые коленки.

— Ах, как хорошо.

— Русалка ты, — Саныч завозился, неловко отодвигаясь.

Вива снова засмеялась. Шлепнула себя по круглому бедру.

— Русалка, куда там. Вон какие наела бока.

— Ладно тебе, бока. На пляжу со спины — чисто девчонка. Помню, с Зойкой вы ходили, ну сестры. Удивляюсь я тебе, Виктория. Такая краса и живешь одна, без мужика все.

— Ума у тебя не сильно много, Саша. Чему удивляешься-то? Сколько уже лет ко мне ходишь чай пить? И ни разу не поухаживал.

— Я? — Саныч так сильно удивился, что дернулся, возя рукой и удерживаясь на каменном выступе, — а чего я-то? Не, ну я, конечно, оно так, да.

— Не нравлюсь, что ли?

Он помолчал, обдумывая подначки. Ответил серьезно, не принимая ее шутливого тона.

— Куда ж мне. Ты ровно королева, идешь, плечи держишь. На голове вроде корона блестит. Умная. Молодая. А я что? Всю жизнь старшим матросом. Ни тебе виду, ни образования. Сама сказала вот — ума и того нет.

— Господи, Саша. Да я тебе старше, на семь лет.

— Как это? А. Ну да, если по Зойке посчитать, так оно и выходит.

— Выходит, — легко согласилась Вива, снова заправляя упавший край полотенца, — неужто, не считал?

— Считал. Сто раз считал. Поперву, знаешь, думал даже — а может ты ее в детдому взяла? Ну, тебе там допустим, семнадцать, и взяла себе, ну… допустим… Чего ты смеешься? Ну да, дурак. В общем, считал, а как увижу то снова — молодая. Вот молодая, и все!

Он выпятил подбородок и несильно ударил кулаком себя по колену.

— Молодая… — рассеянно пропела Вива, — эхх, моло-дая… Я тебе открою, Сашка, секрет. Такие молодые — они ни для кого. Тебе видишь, чересчур хороша. А молодым мужчинам, им — Зойки. А как Зойка в возраст войдет, уже рядом бегает ее дочка. Так и идут женщины мимо вас чередой, а вы с ними, как с яблочками — надкусил, бросил. Или глазами проводил и уже другую ищешь.