Елена Блонди - Инга

— Ну и ладно, — угрюмо сказал Горчик и шагнул обратно.

— Она же не знает! И хватит плеваться, тоже мне, верблюд нашелся.

Мальчик с готовностью остановился, снова поворачиваясь к Инге.

— Чего не знает? Ладно, не плююсь.

— Что ты мне друг. Настоящий! Спасибо.

— Э-э… за что?

— Что не плюешься, — остывая, ответила Инга и рассмеялась.

Горчик тоже улыбнулся.

— Пожалуйста. Ну, так я пошел?

Он стоял в паре шагов, сутулился, казалось, хотел руки засунуть в карманы до самых локтей, и Инга подумала, потом еще попрошу, чтоб не совал руки, чтоб прямо ходил, вон лицо какое славное, когда улыбается. И про улыбку тоже скажу. Это хорошая правда, ее можно говорить — для радости. Только не всю сразу, а то обидится, что я его вроде воспитываю.

— Спокойной ночи, — сказала.

Улыбка с узкого лица исчезла. Кивнул.

— Эй, — позвала она, внимательно глядя на пятнистое от веток хмурое лицо, — ты не забыл, вторая суббота сентября. Да?

— Да помню.

С облегчением она повернулась и побежала к дому. Надо сказать Виве спокойной ночи. Хорошо бы голову вымыть, но греметь тазиками в одиннадцать не стоит. Ладно, просто быстренько вымоюсь в летнем душе, а голову расчешу, как следует, решила, трогая жесткие просоленные морем волосы.

Вива купалась. Она любила плавать ночью, когда даже не начинает светать, и вокруг стоит сонная, неподвижная тишина, ложится на гладкую серую, как шелк воду. Все спят, и люди и птицы. Даже рыбаки еще не вышли на своих лодках, только некоторые, зевая, гремят у маленьких гаражиков, что приткнулись в черной ночной зелени.

Она полежала на воде, разглядывая крупные, уже бледнеющие звезды, и перевернувшись, медленно поплыла обратно. Как раз успеет, еще до того, как пойдут от берега первые неразличимые лодки, встанут вдалеке черными зернами, и будут торчать до солнца, и еще немного, а после вернутся. К тому времени Вива уже будет спать и проснется к позднему завтраку.

Отпуск, хорошо.

Вода тихо переливалась, гладила щеку, заплетала и снова разбирала на пряди мокрые волосы. Мерно работали руки. Вива плавала хорошо, но не любила торопиться, ей нравилось, что вода сама держит ее, и через каждые несколько гребков она останавливалась, опуская ноги в прохладную глубину, пошевеливала ступнями, и улыбалась тому, как вода протекает сквозь пальцы. Инга не знала, что она уходит ночами плавать. Да к чему девочке, спит она крепко. Пожелав друг другу спокойной ночи, они всегда расходились до самого утра, уважая право обеих на тихое одиночество.

Вива улыбнулась мокрым ртом и, плавно сложившись, нырнула. Пошла в глубину, пока не кончилось дыхание, поводя рукой, не достала дна и вывернувшись, так же плавно, не торопясь работая ногами, вернулась на поверхность, отерла рукой лицо, чтоб капли не щипали глаза.

Сегодня ночью ей приснилось, что она занимается любовью. Хороший такой сон, сладкий. Он снился уже несколько раз, но до сих пор вечно что-то мешало ей и этому молодому, лет ему, наверное, тридцать пять, и с виду нерусский, чернявый и большеглазый, так вот им что-то мешало — то комната вдруг наполняется народом, то кто-то его позвал, то самой Виве принесли телеграмму, и она, тревожась, уходит. А сегодня вдруг все случилось, и это было так плавно, сладко и прекрасно, как вот сейчас, в предутренней воде.

Она проснулась, радуясь, что вовремя — хорошее во сне кончилось, а тревожное не успело насниться. И садясь, закрутила русые длинные волосы, заколола их пластмассовым зажимом. В темной комнате стоял зной, такой же темный, высасывающий силы, и Вива снова порадовалась, что сон так славно завершился, иначе вертелась бы до утра, перебирая воспоминания. Но жара есть жара. Август.

Потому она взяла с собой полотенце, завернулась в кусок тонкой кисеи, расписанной ветками, и тихо ступая вьетнамками, вышла, оглядываясь на темные окна дома. Всего час в общей сложности. Дойти до края бухты, там пробраться по камням к удобному, как древняя лесенка, спуску, бросить вещи и уплыть. Через полчаса вытереться и обратно, домой, пока еще не рассвело.

Она уходила не каждую ночь, но сейчас, в отпуске, еще можно. Нет усталости, и тело так хорошо слушается, и радостно дышат легкие. Будто ей двадцать.

Пошевеливая ногами в глубине, прислушалась к ощущениям. Нет, не то. Не двадцать и не сегодняшние пятьдесят два. А будто женщина без возраста, с одни лишь телом, не отягощенным болезнями, обычным, хорошо работающим телом. И это так удивительно. Если подумать. Потому что женщина всегда осознает себя, будто видит со стороны, и когда ей шестнадцать — мается придуманной некрасивостью (или наоборот, несет себя, красивую, как на подносе), и когда тридцать — тщательно обихаживает себя и тщательно контролирует то, что получилось. И, когда после сорока вдруг приходят всегда неожиданные для каждой и неприятные изменения — лишний упрямый вес, слабеющая кожа на тонких местах, морщинки от славной улыбки, которая так молодит, после коварно оставляя на лице след скорби — женщина снова смотрит на это будто со стороны, без жалости отмечая или делая вид — нет этого, нет….