Елена Блонди - Инга. Мир

Все еще думая это, она уже набирала номер Олеги. И услышав голос сына, вышвырнула из головы маету и сомнения. Нельзя сказать, что они покорно сбежали, нет, упирались и плакали. Но ее сын там, рядом со странной девочкой-ангелом, и с ним может случиться что-то. С ними.

Она выбежала из комнаты, таща рюкзак за лямки.

— Детка, — позвала сверху Вива, — поднимись. Я ведь не девочка, бегать за тобой, а от любопытства могу и помереть. Что там Олеженька? Кто звонил? И захвати газировки, с лимоном.

Инга вздохнула, мучаясь тем, что Виву придется расстроить. Она так волнуется за Олегу. И бросив рюкзак, поднялась наверх, села напротив за легкий стол, подставляя смуглое лицо ветерку с пролива.

Вива налила лимонной радостной воды в стакан. И красивая, чуть высушенная возрастом рука дрогнула, держа горлышко над краем стакана, когда внучка пересказывала слова Олеги. А потом, подвигая ей запотевший стакан, Вива сказала:

— Мальчик вырос. И это счастье. Давай пожелаем ему сильно-сильно, чтоб все получилось, и чтоб он не пострадал. А бегать и держать за подол, уже не побегаешь. Взрослый.

— Ба, я все равно поеду.

— Конечно. А то я поеду сама. Езжай завтра, с утра. Но там, прошу тебя, будь умницей, не лезь, пусть все, что можно — сами. Но если уж надо, глотки перегрызи, всем.

— Перегрызу, — послушно согласилась Инга, и в три глотка выпила воду, — еще как. Всем.

Поцеловала Виву в щеку и поднялась. Подумала стесненно, да, Вива права, нельзя бежать впереди выросших детей, стараясь решить все их проблемы. Если бы она не позвонила сыну, он подождал бы до утра, это точно. Он ее бережет.

— Я поеду утром. А сегодня с вами буду. Вечером еще Олеге позвоним, да?

— И сходим на крепость, я там давно не была, — Вива улыбнулась, — ты иди, я отдохну, пока жара.

Инга спустилась, а Вива заплакала, радуясь, что Саныча дома нет, не станет покашливать и утешать с упреком, а после расстроится так, что ей снова, как всегда, придется утешать его.

Она плакала, комкая маленький бумажный платок и промакивая глаза. Чутко слушала, не зазвучат ли на лестнице шаги. И внутри стерегла себя, ловя приступы страха, и убивая их, когда поднимали головы. Она не сможет, если с Олегой случится что-то. Не сможет. Но ей только надеяться. Просить. И не позволять воображению плодить демонов, сладострастно рисующих злые картины возможных несчастий.

Абрек был темным пятном с рваными острыми краями и тяжелой серединой, но хуже всего то, что в темной массе не было глаз и рта, только приблизительно угадывалось их место, и когда он говорил и смотрел, то гудящий лающий звук вибрировал по всей поверхности, подергивая ее жирной рябью, в которой взблескивало в разных местах. Самым страшным было то, что он о себе это знал. И знал, что Нюха его видит. Потому, усмехнувшись, махнул рукой, отсылая Леху и плотно усаживаясь напротив девочки, облокотился рукой на захламленный стол, а другой поднял початую бутылку, сдергивая зубами пробку, плюнул ее на стол. Аккуратно налил в стаканчик и тогда поднялся, обошел стол и вложил его в пальцы Нюхи.

— Немного, — сказал заботливо, — я ж понимаю, девочка моя Ню, нам с тобой еще до утра дожить, много чего сделать. Ну, пей, лапушка.

Поднял ее вялую руку и прислонил стакан к полуоткрытым губам. Нюха глотнула. Уже держа водку сама, допила и поставила стаканчик, между рваной блестящей шляпой и пузырьками со сценическим гримом. Посмотрела на Абрека ясными глазами, из которых уходил покорный ужас.

— Мне бы еще, Саша. Столько же.

Улыбнулась, встряхивая копной волос. Из темного пятна Абрек постепенно превращался в человека, свет из большого окна нарисовал приплюснутый нос с широкими ноздрями, блестящий лоб и изрытые оспинами щеки, русые волосы косой прядью на скуле. Не самый большой красавец, как всегда, подумала Нюха, но все же человек, а не болото, поставленное на попа.

В ее жизни было немного вещей, которые она совсем не могла увидеть без водки, и все они были очень плохими. Возможно, как раз это — полное отсутствие светлого — мешало ей совершить привычное усилие, из тех, что позволяли существовать и даже быть внешне просто девушкой, пусть странной, но все же несущей ложку ко рту, а не к уху. Мешала невозможность найти хоть малую искру хорошего, так ведь не бывает, пугаясь, знала она — чтоб совсем-совсем ничего. И когда это встречалось, то она становилась парализованной. Абрек это понял. Давно. Еще там, в Москве, когда познакомились лет пять назад. А в прошлом году взял ее в оборот серьезно. Олега вытащил, забрал. А потом сильно поссорились, он ей сказал, уходи, не могу так — врешь мне без перерыва. И она так испугалась, что останется без его серых внимательных глаз и упрямого лица, что снова принялась врать, нагромождая дурные и глупые слова.