Елена Блонди - Инга. Мир

— Нет. Это счастье. Я была… горячая такая. Это же я была. Понимаешь? Не в книжке. Нигде. Просто — я. А любить, не, я его не люблю. Это, наверное, кризис. Женский. Была девочка, а пора уже, потому что возраст. Ну, плевать. Просто — все хорошо.

— Угу.

Она вскинула голову и стукнулась затылком. Засмеялась.

— Вы чего так глядите?

— Мы?

— Гордей, ты смотришь, мне неловко. Чего так вот?

Старик помолчал, потом оглянулся на шипение чайника. Протянул руку, выключил газ. И встал, вырастая из-за дощатого стола высоченной колонной, увенчанной старой головой в седых космах.

— Ну его, чай тот. Иди спать, Инга, — и вдруг добавил, не отводя пристального взгляда, — девочка…

Протянул ей руку. Инга подала свою, поднимаясь и покачиваясь. Все же странный он дед. Может, решил поухаживать? Живет тут, на песке, кругом каждое лето полуголые тетеньки. А она тут распелась, про свои кризисы и влюбленности. Да еще: мужа нет, мужа нет.

— Но я спать, — уточнила, выбираясь из-за стола и цепляясь ногами за деревянные ножки. Гордей кивнул, таща ее по тропинке. Поставил перед темнеющей будкой, сунул в руку что-то прохладное. Доложил, как днем:

— Клозет. Фонарик не утопи, новый.

И скрылся в ночном сумраке.

Выйдя из культурного огородного клозета, Инга постояла, раздумывая, идти ли умыться. Но стало ужасно лень и так хочется спать…

И, повесив фонарик на ручку двери, ощупью побрела в дальний угол за деревца. На четвереньках вползла в палатку, упала ничком, прижимаясь щекой к спальнику, кинутому поверх выданных Гордеем одеял. Дергая ногами, забралась внутрь целиком. Почти сразу заснула, на боку, подогнув коленки к груди и почему-то улыбаясь.

Танцующая избранная ей снилась, будто на склеенном куске пленки, повторялись и повторялись изящные движения стройных ног и изгибистых тонких рук, луна роняла светлые блики на копну вьющихся волос. И падало снова и снова в темную воду белое кисейное покрывало. Фаранж. Девушка, волосы, грудь, бедра. Фаранж. Петр. И группа неподвижных мужчин. Мужчин.

Сон останавливался, пережидая далекие ненастоящие голоса:

— Точно спит? А ты ее накормил хоть?

— Та спит, не тарахти.

— Хватит орать уже.

— Я не орю. Ору то есть. Димк…

— Ша, браты. Завтра…

— Я свет гашу?

— Где мобила? Колян? Ты куда…

— А ничо так эта, стриженая. Я ее с собой беру, завтра.

— Так. Все. Васек, гаси уже.

Избранная поворачивалась, откидывала голову так, что волосы закрывали всю спину, падая на маленькую светлую попу. И луна входила в огромные глаза. Оставалась там.

К утру Инге приснился Вивин ментоловый карандашик и, просыпаясь, она разлепила глаза на яркую, просвеченную жарким солнцем синеву шелковой стенки. Застонала, хватаясь за висок и ворочая в пересохшем рту сухой язык.

Голова болела так сильно, что она испугалась — не добежит до клозета, проворонит. Села, скользя головой по шелку.

Хорошая штука палатка, но вылезать из нее, все равно что откидывать одеяло, лежа в стоящей на площади кровати. На люди — сонная и неумытая, под ярким насмешливым солнцем. А — надо.

Но в просторном огороде было пусто. И около дома стояла тишина.

Из клозета Инга пошла сразу к крану, прислушиваясь и оглядываясь. С пляжа доносился привычный летний шум, далекий. У дощатой будки гремел Кузька, добывая что-то из перевернутой мятой миски. Увидел бредущую Ингу и залаял, мотая хвостом.

На лай из-за угла вышел Гордей, отобрал выданное вчера полотенце, которым Инга вытирала лицо, бросил его на веревку.

— Мне бы попить, — попросила, облизывая губы. Села на вчерашнюю лавку, с раскаянием и дрожью вспоминая вкусное терновое вино.

— Уху сделал, — доложил Гордей и подвинул к ней кружку, исходящую ароматами рыбы и лаврушки, — пей, чего кривишься. Все счас пройдет.

Инга с надеждой хлебнула, обжигаясь. Горячий тонкий бульон протек в желудок и вдруг все там успокоил. Благодарно моргая, выпила всю кружку, откинулась, вытирая испарину со щек и лба.

— Фу. Доброе утро, Гордей.

— Доброе.

Дед медленно ходил по двору, таская какие-то поплавки на веревке, нагибался, раскидывая по забору сырую сеть.

— А где? — снова спохватилась Инга, оглядывая двор.

— Та купаться ушли. Твой сказал — мама увидит. Ну, он такой, да. Шебутной пацан.

После кружки горячей ухи и не по порядку следом выпитого кофе голова болеть перестала. И вообще все стало хорошо и на свои места. Инга сидела, рассматривая рыбацкий хлам, разбросанный по залитому солнцем двору, ей было хорошо и не хотелось никуда торопиться. Вообще ничего не хотелось, а так вот — сидеть и сидеть. А Гордей пусть ходит.