Милош Форман - Призраки Гойи

Положение в Испании напоминало ему ситуацию во Франции в 1793 году, когда уже угасли всякие надежды на победу в войне с объединившейся Европой. И, даже хотя испанский народ, как видел Лоренсо, казалось, цеплялся за прошлое и упорствовал в бессмысленной борьбе с Францией, он не сомневался в том, что вскоре людские глаза откроются и современный здравый смысл восторжествует. Ничто не могло омрачить глубокую убежденность Касамареса, остававшуюся ясной и незамутненной, всецело направленной на общественное благо. Он сделал правильный выбор, и у него не было на сей счет никаких сомнений. Этот выбор Лоренсо отстаивал упорно, и нередко даже неистово. Однако всякий прогресс, всякое движение к лучшему будущему, которое он смутно предвидел и описывал в своих статьях, а также в речах, были немыслимы без временного насилия, неумолимой твердости, без того, что он порой называл «жесткой дисциплиной».

Это будущее покоилось на применении трех принципов, которые испанец в свое время, в Париже, в шутку величал «республиканской троицей». Во-первых, на свободе, которую Лоренсо считал Богом-отцом, основополагающим принципом не только всякой человеческой деятельности, но и ответственности за эту деятельность. Как ни странно — впрочем, это его не удивляло — испанец усматривал в этом принципе намек на христианский догмат свободы выбора, который оспаривали янсенисты, и страстным приверженцем которого он некогда был.

Республиканская свобода существовала с давних пор, вещал Касамарес. Она даже лежала в основе инициативы, а также комплекса вины. Эта свобода позволяла понять, что прогресс представляет собой неизменный шанс делать как можно лучший выбор, вместо того, чтобы постоянно возвращаться к прежним шаблонам, а также возможность признавать свои ошибки и платить за них в случае надобности.

Лоренсо мог долго распространяться на данную тему. Равенство — это сын Божий, Иисус, уподобившийся человеку. Оно было одновременно равенством условий и прав, ибо Иисус ел, как все люди, испытывал голод и страх, его судили, казнили, и он умер, а также равенством шансов, уже не только шансов на спасение души, как провозглашали допотопные катехизисы, считавшие смерть осуществлением наших желаний, а просто шансов на жизнь, благополучие и даже счастье в этой жизни, единственной, которая у нас когда-либо будет.

Наконец, братство, «проистекающее» из двух остальных принципов, подобно тому, как Святой Дух ведет начало от Отца и Сына. Можно ли представить себе подлинную свободу, регулируемую законом, и в то же время не замечать бесчисленных пробелов и изъянов, неизбежно возникающих в идеальной системе? Лоренсо легко мог перечислить эти изъяны: диспропорция дарований и недостатков, коррупция, честолюбие, всевозможные пороки, жажда власти и потребность в страдании. Поэтому, говорил он несколькими годами раньше, братство — это усилие здравомыслия во избежание сетей легковерия. Оно — наше последнее прибежище. Таким образом, коль скоро отец и сын оказались бессильными нам помочь, остается уповать на Святой Дух.

Лоренсо, слишком занятый в этот год, которому, как он чувствовал, суждено было стать решающим в его судьбе, предупредил Гойю, что ему пока некогда позировать. Он предложил художнику начать с Генриетты и троих детей, но тот ответил, что предпочитает подождать, так как ему необходим по меньшей мере один сеанс позирования всей семьи, чтобы определиться с композицией. Итак, оба решили подождать. К тому же Гойя продолжал писать, практически один за другим, портреты знаменитой актрисы Антонии Сарате, матадора Ромеро Хосе и многих других людей.

Художник встретился с Касамаресом в феврале 1812 года и в очередной раз поинтересовался, где сейчас Инес. Лоренсо сказал, что видел ее дочь, ту самую Алисию, у которой наблюдается некоторое сходство с матерью, но пока рано утверждать, что она — дочь Инес…

— Она ее дочь! — воскликнул Гойя. — Я в этом уверен! Природа не может случайно создать два таких похожих лица! Это невозможно! Это объясняется только родством! Я всю жизнь обращал внимание на лица — мужские, женские, детские, и знаю, о чем говорю! Алисия — дочь Инес!

— Ну и что? — ответил Лоренсо, в то же время подписывавший какие-то бумаги в своем кабинете, а также читавший служебные записки и просивший своего секретаря унять нетерпение ходатаев.

— Как, ну и что? — переспросил Гойя, явившийся вместе со своим помощником.

— Ты и впрямь хочешь, чтобы они встретились?