Милош Форман - Призраки Гойи

Ввиду этого умышленно вызванного вакуума власти Наполеон обратился к испанцам со знаменитым воззванием, оставшимся в истории, в котором он, в частности, заявлял: «Ваша нация была на грани гибели: я увидел ваши страдания и собираюсь вам помочь. Я хочу, чтобы ваши далекие потомки помнили обо мне и говорили: „Это человек, возродивший нашу родину“».

Император добавил, уже в адрес своего окружения, генералов, считавших своим долгом немедленно доносить его слова до других, что испанский поход будет необычайно легким — им даже не придется сражаться, потому что испанцы ненавидят своих правителей, которые даже не испанцы, и только ждут случая сбросить оковы. Французских солдат встретят с распростертыми объятиями, цветами и поцелуями, как освободителей, как братьев. Может быть, он и впрямь так считал.

Что касается Фердинанда, он сделал вид, что готов подчиниться.

Тем временем в Мадриде произошло кое-что важное. В первый день месяца толпа освистала блестящего Мюрата и членов его штаба, выходивших из церкви после богослужения. Мадридцы недавно узнали, что по приказу Карлоса IV, — однако каждый ясно узрел в этом руку Наполеона, только что совершившего свою первую роковую ошибку, — двух младших братьев Фердинанда вместе с их дядей должны вскоре увезти в Байонну. Таким образом, как и хотел Наполеон, на полуострове больше не осталось бы ни одного Бурбона.

2 мая, вследствие так и не выясненных обстоятельств, мадридская чернь взбунтовалась против французской оккупации. Уличные бои продолжались весь день и всю ночь. Мюрат дал отпор мятежникам и на следующий же день перешел к печально традиционным репрессиям: чрезвычайным судам и казням. Всякий испанец, схваченный с оружием в руках, будь то обычный нож для разделки мяса, был обречен на расстрел. В разных уголках столицы были убиты более четырехсот человек. Мюрат, считавший себя победителем с военной точки зрения, писал с неразумной гордостью, что этот роковой день «даровал Испанию» императору.

Когда весть об этом дошла до Байонны, Карлос IV, по-прежнему очарованный Наполеоном, вышел из себя и обвинил своего сына Фердинанда во всех бедах их страны. Сын стал возражать, распалился; последовала новая ссора.

Как же быть? Поразмыслив, Наполеон принял, — но все полагают, что он решил это заранее, — решение, о котором ему пришлось впоследствии пожалеть, когда он вспоминал на острове Святой Елены об «этой злополучной испанской войне… сущей напасти…», ознаменовавшей начало его падения.

По правде сказать, как писал Шатобриан, в эту пору Наполеон-владыка мира взял верх над Наполеоном-человеком: «В нем остался только он». Император возвестил в Байонне, что в соответствии с заявленным им намерением спасти Испанию, которая только этого и ждала, он не мог лично осуществлять управление страной. Слишком мною забот, слишком много разъездов, чересчур много войн. Зато его брат Жозеф, на год старше, чем он, король Неаполитанский начиная с 1806 года, согласился бы взойти на престол, если бы испанский народ выразил такое желание. Между тем из Мадрида прибыла испанская делегация, в которой не было ничего стихийного; она подтвердила, что Жозеф был бы желанным королем на троне Карла V.

Дело было немедленно улажено. 11 мая Наполеон написал своему брату, что его ждет корона, причем не из захудалых — речь шла не только об Испании, но и обо всех ее заморских территориях в Америке. «Ты получишь это письмо 19-го, — писал Бонапарт. — Тебе придется отправиться в путь 20-го». Жозеф повиновался и уехал из Неаполя 20 мая (кое-кто говорит, 21-го). Едва он оказался в Испании, куда ехал скрепя сердце, как его охватили «дурные предчувствия». Эта неожиданно свалившаяся на голову Жозефа корона уже тяготила его, как непосильная ноша.

Брат Наполеона привез в Мадрид, куда он прибыл 20 июня, проект новой конституции с либеральным уклоном и общественных преобразований. Никто не встречал государя на пустынных улицах. Одно из немногих полученных им поздравительных писем было от самого Фердинанда, который в ожидании лучших времен пресмыкался перед новыми хозяевами.

Некоторые испанцы afrancesados встретили Жозефа как освободителя; другие, более многочисленные, как узурпатора, истинную марионетку. Национальное собрание, состоявшее из тщательно отобранных именитых граждан, проголосовало за конституцию, но народ после массовых казней 3 мая не мог признать французского короля, хотя Наполеон в своем воззвании называл его «мое второе я».