Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Ровно в 17.30 он обмотает негнущийся канат вокруг причальной тумбы, соберет с пассажиров положенную мзду и отправится домой обедать.

Это был воистину замечательный портфель: грубого серого брезента, с клапаном из толстенной мягкой кожи. И такими же уголками.

С кожаными петельками для ручек-карандашей, с вместительным глубоким нутром. Я уже видел в нем свои записные книжки, и газету, и очешник, и пачку рукописей.

Он так и остался лежать в той заваленной до потолка портфелями, сумками, визитницами и портмоне дивно пахнущей кожами лавке.

Затерянной среди сотен таких же кожевенных, ювелирных, одежных и сувенирных лавок, магазинов и магазинчиков курортного городка.

Лавочник уперся, плут, и не сбавил цену.

Ты спросишь, в чем.

В море, в намазанных от загара пальмовым маслом женщинах.

В девицах, выползающих, извиваясь, из тесных джинсов на утреннем ветерке, на которых глазеешь, валяясь на плоском желтом матрасе.

В розово-фиолетовой тягучей вечерней волне, в которую погружаешься, как в объятья.

В полуденном воздухе, дрожащем над изрытым босыми ступнями пляжем.

В обладании жизнью и морем.

Юная скандинавка с юным турком льнут друг к дружке на горячем песке, вставив в уши по наушнику плейера, и слушают одну музыку на двоих.

Прилежные ученики, они не замечают моря.

Завтрак горстью маслин.

Ломтиком овечьего сыра, оставляющего вкус перечитанной строки из Гесиода.

Работник, почистив бассейн, единоборствует с удавом, укладывая кольцами рифленый шланг.

Морщинистая, сложенная вдвое старуха, вводимая под руки в воду и так же бережно извлекаемая оттуда – после того, как сплавала до буйков.

Туда же и ты на своем чахлом, пропускающем воздух матрасике.

Бело-голубое прогулочное корыто с крупно выведенным по борту именем «Геркулес».

Башнеподобный турок на коротких ногах.

Квадратная, вздутая, гремящая, как папирус, лепешка, подаваемая на черной доске.

Выбритое актерское лицо Ататюрка в стоячем воротничке глядит с турецких денег холодными, зеленоватыми, широко расставленными глазами.

А страну-то вытащил.

Вечерние прогулки мимо черно-зеленых апельсиновых рощ, поблескивающих глянцевой листвою.

Надменные пятизвездные отели – в тишине и пальмах.

Гостиничный турчонок все трет и трет и без того зеркальные стекла холла.

А шведский отец со своим шведским сыном все ведут нескончаемую беседу – о музыке, о созвездиях, об устройстве водяного насоса – то за столиком, то у борта бассейна в воде, то взбираясь по крутым ступеням к разрушенной крепости, улыбчиво и серьезно. И не могут наговориться.

Прав старина Гераклит.

Дважды никто не войдет в одно и то же Средиземное море.

провинция

слишком приспособилась к империи

и ей нелегко оживать

отложения великой эпохи почти скрыли губернский город

только оперный театр торчит

и все ж

администрация губернатора

ведет трудные переговоры с баронетом сэром Импеем

Мурчисоном

членом Королевского географического общества

об учреждении Российско-британской палеонтологической

компании

в центральном универмаге

выставлена коллекция розовых платьев

с зелеными поясками

не утратившие веры в эволюцию

бедно одетые позвоночные приходят в библиотеку

послушать стихи

и налаживается производство электродрелей

а в облупившемся прозоровском доме

обосновалась мастерская металлических дверей и решеток

с красивым именем «Благоьвѣстъ»

…три сестры из педагогического мечтают о торжестве

мезозоя

и восклицают: «В Москву! В Москву!»

но отъезжающих в столицу

провожают на вокзале духовым «Прощаньем славянки»

как на войну

[1]

На восьмой день Господь создал доллар.

И в придачу к нему – сосиску в булочке.

«Наслаждайтесь Америкой!» – бросил мне толстый негр иммиграционной службы в аэропорту, возвращая паспорт и отмыкая никелированную калитку для прохода.

Я вынырнул из-под земли на углу 8-й авеню и 42-й улицы, где со ступенек автовокзала сходит увековеченный в металле водитель автобуса со своим кондукторским саквояжиком в руке. И обнаружил, что Вавилонская башня все же была достроена – из кирпича, стекла, бетона – и вся увешана рекламой.