Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Сглаженные ветром отверстые берега, точно изваянные Генри Муром.

Туристический рай, сплошь из меченных звездочками отелей, баров и ресторанов в разноцветных зонтиках, мраморных мостовых и сверкающих витринным стеклом золотых, кожевенных, ковровых, антикварных и галантерейных лавок.

У него вид вывернутого прилавками наружу большого парижского супермаркета, вроде «Галери Лафайет».

Перед входами зазывалы пьют чай за маленькими круглыми столиками и хватают из толпы за смуглые руки полуголых отдыхающих.

В барах орет музыка, пьют, веселятся и танцуют до четырех утра.

Утром камень мостовых поливают из шланга. Редкие проснувшиеся туристы ковыряют свой завтрак на открытых террасах кафе. Из недр роскошного магазина сумок и обуви молодой турок выводит на прогулку велосипед.

Зимой наступает мертвый сезон. Продавцы, официанты, гостиничные портье исчезают вместе с туристами. Витрины забраны железными шторами. Ветер гоняет пыльные обрывки бумаги. В пустых улицах изредка маячат одинокие сторожа. И стаи наплодившихся за лето голодных собак с лаем носятся по мрамору обезлюдевших тротуаров.

Турецкие автобусы мяукают, когда хотят проложить себе путь.

Тут и там в городских кварталах и придорожных поселках понатыканы типовые железобетонные мечети. Их тонкие минареты увешаны серебристыми колокольцами репродукторов, разносящих окрест призывы муэдзинов.

На руинах Памфилии, на мозаичных полах римских бань и в поросших жесткой травой обнаженных колоннадах, пасутся козы. Их стережет турецкая баба в белом платке, занятая плетением кружевной салфетки. Лохматый черный козел улегся в пустующей нише какого-то бога и блеет, тряся длинной, в репейниках, прозрачной бородой.

Осколок мозаики, попавший в сандалию, напоминает о краткости отпущенной нам вечности.

Слева и справа.

Горы умело расставлены планами, горбами позади горбов. Ближние – зеленые и выпуклые.

Далее все более плоские и голубые.

До самых далеких, вырезанных из мутного серого картона.

Плоеная синева моря.

Занавесь балконной двери замирает, обвиснув.

Потяжелев в красноватых вечерних лучах.

Пропитавшись вязким соком заката.

Вот и дальний петух сзывает кур к вечернему намазу.

Вой муэдзинов мешается с воплями дискотеки.

Над морем плавает подтаявшая с нижнего края, водянистая, забытая кем-то в небе луна.

Мачты, веревки, раздуваемые ветром флажки.

Скользкие доски серфингов.

Беременные воздухом паруса с большими синими номерами.

Все колеблется, и трепещет, и отражается радостными изломанными полосами в серо-голубой воде.

Стайка воробьев сопровождает продавца кукурузы, колесящего целый день вдоль пляжей со своей металлической тележкой.

«Маис! Маис!..»

Белые поплавки яхт по всей лагуне.

Влюбленная парочка целуется в углу бассейна.

Остальные купальщики далеко огибают тот край.

Чтобы не нарушать их уединенья.

Громадные английские девицы шумно бросаются в воду.

Но и они.

Бритоголовый соотечественник в золотых цепях

валяется в шезлонге

с «Историей мошенничества в России».

Освежая в памяти теорию, вероятно.

На мраморном бортике отстегнутая дамская нога.

В чулке и спортивной туфле.

Совершенно сезанновский, как бы выписанный зеленовато-коричневыми квадратными мазками, пейзаж по дороге в Эфес.

Каменные ломти гор.

И чтобы не осталось сомнений, вверху на неприступной глыбе намалевана белой краской реклама «Рено».

Развалины.

В амфитеатре та же пьеса.

Цикады. Хор.

Как потрудился над ним Господь!

Каждая песчинка – произведение ювелирного искусства: крошечное белое, прозрачное, коричневое или розовое овальное зернышко.

Так и вижу Творца с черной лупой в нахмуренном глазу.

С пинцетом в терпеливой руке.

Воняя дизелем, наша триера ползла вдоль пиратских гаваней и затонувших греческих городов.

Турок-капитан, разложив на штурвале газету, время от времени отрывал глаза от репортажа о вчерашнем футболе и подправлял курс.

Пенелопа могла быть спокойна и чесать языком с соседками.