Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Она казалась большой фарфоровой куклой в витрине.

И не понять было, сожалеет ли она об уходящем времени.

– Сыктыв-карр! Сыктыв-кар-рр!

А еще чуть подальше:

– Печор-р-ра!

Теперь я знаю, откуда прилетают к нам на зиму эти невзрачные серые птицы.

Они прилетают из окруженного болотами и рассованными по лесам лагерями вечноссыльного города, упирающегося Коммунистическим проспектом в низенький вокзал с единственной круглой башенкой под непомерным острым шпилем – как воспоминание о безнадежно далекой Петропавловской игле.

Туда добираешься черт знает сколько времени.

Давно миновал запавший в душу вокзал в Ярославле, выстроенный в том приподнятом южном стиле, с аркадами и гроздьями молочных фонарей, что так любили в сталинские времена и что всего более подходит для торжественных встреч под оркестр.

Поезд, спотыкаясь, взбирался на мосты, переваливал через речки, обгонял мутноглазые короткие электрички.

Окрестности всё мельчали, теряя краски.

А дорога все длилась.

К счастью, я путешествовал не один.

Попутчик мой был эстонец в самом лучшем смысле слова: интеллигентный, тихий и болезненный.

По утрам он негромко беседовал сам с собой, шуршал бумажным пакетом и грыз припасенные из дому сухари.

Ссыльный город походил на заброшенную новостройку сразу и 30-х, и 50-х, и 70-х годов.

Правда, и тут уже попадались на глаза вывески вроде «Парикмахерские услуги для собак».

В ресторане «Центральный» крепкие молодые люди всякий вечер заказывали «Мурку».

В витринах краеведческого музея лежали деревянные рыболовные крючки и обломки деревянного бога.

Над ними парило на ниточке хищное чучело птицы с воблой в когтях, изображавшей пойманную рыбу.

Местная культура усердно замешивалась на этнографии, и в какой-то момент мне тоже захотелось стать классиком коми литературы.

Но меня не устраивал здешний быт.

Помимо того и этого света есть, вероятно, области, не проходящие ни по тому, ни по другому ведомству, о которых Творец просто позабыл и оставил, как нерадивый школьник, обширные белые проплешины на заштрихованной контурной карте.

И потому при их посещении всего более запоминается дорога – туда и, если повезет, обратно.

…В соседних купе веселились изъеденные гормонами долговязые юные баскетболистки, ехавшие повидать свет на соревнования в Нижнекамск – не то в Нижнехамск.

Я вышел покурить на площадку.

«Вельск. Стоянка 10 минут», – объявили по громкой связи.

Во мраке желтели огоньки. Какие-то полукруглые металлические лабазы проступали в лохмотьях метели.

– Ну, это вряд ли центр мироздания, – пробормотал я обычную пошлую присказку.

– Что вы! – отозвался у меня из-за спины молчавший до того в дыму курильщик. – Это у них и есть райцентр.

великие кунсткамеры цивилизации

арль ним авиньон оранж

разбросаны на пятачке в охвате пригородной электрички

в маленьком храме

сельская дева мария грустит в каменном веночке

со звездочками европейского сообщества

испытав нашествие варваров на мотоциклах

средневековый город кажется вымершим

и только звяканье обеденной посуды из-за ставен

выдает присутствие обитателей

в окна автомобиля

порывами заносит фиолетовый запах лавандовых полей

тут даже женские трусики

вероятно пахнут лавандой впитав ее запах

среди белья в шкафу

или во время прогулок

десять лет спустя

париж не казался уже иной планетой

за эти годы и москва вернула себе облик города

победней побезалаберней погрязней

но европейской столицы

иное дело населенные пункты из тех

чьи имена наносят на карты мелкими буковками

быть может главное преступление коммунистической орды

в истреблении русской провинции

она не кишела изобилием

но даже в захудалом городишке имелся свой богатей

и время от времени он жертвовал то на храм

то на картинную галерею

то на мостовую и фонарь на площади

варвары скачали все деньги в одну казну

и обнажили повсеместно дно жизни

в мерзких лужах и уродливых пыльных колдобинах

оно не скоро зарастет

о французские городки!

с нарядными домами и геранями на окнах