Алексей Алёхин - Голыми глазами (сборник)

Лиловые крабы.

Мокрые доски и сети, оранжевые робы, полосатые блоки на грузовых стрелах.

Прос ы павшаяся на палубу рыба одиноко аплодирует хвостами.

Матрос с доскою в руке бродит, выбирая покрупней, и, оглушив, кидает в ведро – на камбуз.

Судовую дворняжку кормят крабами.

Сине-серый океан к вечеру делается бирюзовым, с розовыми полосками в западной части горизонта.

Где-то глубоко в трюме поет петух.

Всё позади.

Восточные острогранные сопки под самолетным крылом, похожие на брошенный по земле клок белой измятой бумаги, понемногу разглаживаются, а после и вовсе переходят в сплошной, бесконечный, не тронутый прикосновением ватманский лист.

Заледеневшее устье Лены поражает воображение.

Оно занимает от края до края целиком горизонт.

Бьющиеся, сплетающиеся и вновь разбегающиеся веером могучие струи.

Но навсегда отвердевшие, застывшие, отлитые из гладкого и вздыбленного, то желтоватого, то голубоватого льда.

Вот так, а не из текучих вод, должна бы выглядеть подлинная Лета.

Коряк

на обломке оленьего рога

нацарапал ножом весь свой мир:

чум, ближнюю сопку и дальнюю сопку, собачью упряжку

(пока оленина вскипала в котле) —

так и я

царапал карандашом слова

на блокнотных листках.

в зеленом берете

и малиновом бархатном плаще

сбежал с полотна

и теперь крутит ручку своего золоченого ящика

собирая деньги с туристов

перед галереей

выглядит неплохо

для своих четырехсот пятидесяти годков

за углом пылится его старенький битый «трабант»

куда он затаскивает шарманку

отправляясь обедать

хлебом с ветчиною и пивом:

с двух до трех его рама пустует

потерпели фиаско

вместо золота получили фарфор

зато правнуки

делают гомункулусов из обычных людей:

в музее мануфактуры

живые манекены изобразят вам изготовление безделушек

под фонограмму

с 9 утра до 5 вечера каждый день

экскурсии разовые билеты школьникам скидка

Германия похожа на хорошенько прибранную Россию.

Вот и миргородская лужа.

Только тут через нее переброшен красный горбатый

мостик.

Для удобства прохожих.

Дождь. Зоопарк. И мимоза цветет.

Лейпциг зализывает свои многолетние раны.

Цоколи домов обезображены аэрозольными граффити

неприкаянных молокососов.

Но разрыты на всех площадях котлованы

под будущие автостоянки.

И за вымытыми витринами кондитерских уже тихо едят

разноцветное мороженое.

И на столиках под зонтами не кончается пиво.

Я отвык путешествовать.

А гостиница так чиста и бесшумна.

Точно выложенный изнутри атласом гроб.

И каждый вечер на подушку конфетку кладут постояльцам.

Магазины. Супермаркеты. Лавки.

Масса превосходных вещей.

Костюмы и платья, плетеная мебель, часы,

безделушки, фарфор.

Витрины и правда отмыты до зеркального блеска.

Так, что глядя в них, видишь себя и всю улицу.

И кажется, люди спешат, и едут автомобили, и плывут

облака там, внутри, в магазине, только деньги плати.

Каждое утро я здороваюсь с господином Гёте

у городской водокачки.

Кроме памятников, в городе этом знакомых нет у меня.

Опера. Университетские велосипеды. У немок

веселые стриженые затылки.

Собеседник случайный.

Поглощает безбрежное блюдо вареных овощей: цветная

капуста, кольраби, морковь, картофелина, лук-порей.

С ломтем нежной свинины.

Моску, это… ах, да, Россия.

Жаль, что кончается рано.

В парижских кафе только еще заказали первые рюмки

пастиса, наверно.

А тут в восемь вечера на улицах ни души.

Среднеевропейское время носят коротко здесь, по-немецки.

В гостиничном холле бородатый очкарик-рерихолюб

из Петербурга, в стоптанных туфлях.

Неофитов созвал на вечерю.

Что-то вещает, воздевая руки и глаза к пористому потолку,

поглощающему его откровения.

Слушатели, обутые в добротную немецкую обувь,

согласно кивают.

На площади пусто.

Что-то с погодой в Европе.

Вот и в Лейпциге снег.

Недоуменно ложится в кругах фонарей

на разноцветные клумбы.

Заставляя запоздавших прохожих прятаться